— Прострелена. Та винуват я сам…
— Прострелена? Что же вы здесь сидите? В приемную! — приказал военврач, скрываясь за дверью.
Федорчук виновато взглянул на бойцов, развел руками: ничего не поделаешь, и направился за ним в приемную.
— Раздевайтесь! При каких обстоятельствах были ранены?
— Та ночью. Японцев ловили. Ну, один пидняв руки, а я здуру и нагнувся, щоб выволокти за ноги с пид куста другого. Так вин за винтовку и бах, не целясь. Ну, другий раз я ему бухнуть не дав.
— Кость повреждена? — прервал его врач.
— Та ни. Через мясо проскочила, — убежденно заверил Федорчук.
Санитарка быстро сняла бинты, врач принялся осматривать рану.
— Так, так. Согните руку в локте… Хорошо, очень хорошо! Поднимите. Где чувствуете, боль?
— Нигде вона не болыть, — объявил Федорчук. — Хоть сто раз зигну и пидниму.
— Как не болит? Вы первый у меня, что ли? Придется с полмесяца полежать.
— А потим? — поинтересовался Федорчук.
— А потом в часть.
— В батарею?
— Почему в батарею? Куда направят по выздоровлении.
— Э, ни-и! Не пидходыть такое лечение, — сердито загудел Федорчук, забирая со стола бинты и направляясь к дивану, на котором лежали гимнастерка и нижняя рубашка.
— Вы куда? — удивленно спросил врач.
— До дому! — твердо заявил Федорчук. — Сидеть две недели тут — ще можно. А щоб потом в другую часть… Не-е, так не пиде! У менэ рука не болыть — и все! — Как не болит? Положите белье.
— Товарищ военврач, що угодно, Хочете, зараз пидниму вас циею рукою, як дытыну? Хочете, согну оцю скобочку? — не на шутку разволновался Федорчук, натягивая гимнастерку.
— Товарищ… Кондрат Денисович, — заглянул военврач в направление. — Такой порядок, что я поделаю?
— От я и кажу: отпустите до дому.
Военврач, глядя на Федорчука, задумался.
— Маша, попросите зайти Виталия Корнеевича, если он не занят.
Через две минуты в приемную вошел взъерошенный щупленький старичок с беспокойным лицом.
— Серьезное что? — спросил он, глядя на Федорчука.
— Простите за беспокойство, товарищ военврач первого ранга. Здесь, так сказать, особый случай. У этого бойца ранение руки, и он нуждается в госпитализации, но товарищ категорически отказывается.
— Как отказывается? Чепуха! Разденьтесь! Такой большой и отказывается? Ай-яй-яй! Что это такое? Почему рана не забинтована? — вдруг дискантом закричал он на военврача.
— Он оделся без разрешения. Я не успел.
— Как не успели? Вон, пол-листа исписать успели, Машу за мной сгонять успели, а перевязать не успели? — шумел старик, рассматривая руку Федорчука. — Без разговоров в палату! — заключил он.
— Товарищ военврач первого ранцу! Товарищ доктор! — взмолился Федорчук. — Та я здоровый, як бык. Ну, винуватый я, що прострелили. Так що ж теперь? Семья не знаю де, а вы теперь и последнего лишаете?
— Чего вас лишают? — спросил Виталий Корнеевич.
— Он беспокоится, что после выздоровления не попадет в свою часть, — пояснил молодой врач.
— А-а, вот в чем дело. У вас там земляки?
— Бильше, родня: кроме них, никого не осталось.
— Да-а, здесь нужно подумать… Ну, а что вы будете делать в батарее? Вы сейчас не помощь, а обуза.
— Хто — я? — удивился Федорчук. — Та я… Та я ось глядите!
Он схватил со стола силомер и, вложив его в широченную ладонь раненой руки, стиснул. Лицо Федорчука побагровело, на шее и руке буграми вздулись мышцы, рана закровоточила. Силомер, издав жалобный звук, треснул. Федорчук испуганно разжал кулак и уставился на две лежавшие на ладони половинки. Оба врача ошеломленно смотрели на него, потом, не выдержав, расхохотались.
— Ой, уморил! Вот это Илья Муромец! А за это вас придется оштрафовать, — пошутил Виталий Корнеевич, указывая на силомер.
— Ага, — сразу согласился Федорчук, — я заплачу. Скильки вона стоит? От тильки грошей у мене кот наплакав, придется пайком…
— Ну ладно уж, как вас… Кондрат Денисович, мы это дело замнем, — сказал Виталий Корнеевич и, обращаясь к военврачу, приказал: — На рентген. Если ничего противопоказанного нет — домой. Пусть лечится там. Желаю скорейшего выздоровления, Кондрат Денисович, — и, подавая маленькую сухую руку Федорчуку, серьезно заметил: — Только смотрите! Это вам не силомер.
Федорчук расплылся в благодарной улыбке и осторожно, как хрупкую вещь, взял его руку своей загрубевшей пятерней.
К вокзалу. Федорчук добрался в сумерки. Из вестибюля, забитого пассажирами, он протиснулся в зал ожидания для военнослужащих. Обойдя все углы, он не нашел свободного места.