Наши семьи эвакуировались специальным поездом на Восток. Мы продолжали работать под обстрелом и бомбежкой. Затем было принято решение о переброске основного коллектива сборщиков танков и конструкторов на ЧТЗ».
В середине октября, рассказывал отец, их коллектив эвакуировали в Челябинск. В серый от снегопада день поднялись в воздух около десятка камуфлированных самолетов. Летели над Ладожским озером на бреющем полете. Проскочили благополучно под носом у немцев. Ленинград уже окружили — выход был только через озеро.
В Тихвине, где их высадили, сразу стало многолюдно — в тот день прибыли кировцы: танкисты, рабочие-сборщики, конструкторы, технологи и другие специалисты. Что их больше всего обрадовало — это сытный мясной обед без всяких ограничений (были бы деньги).
Из записей отца:
«В Тихвине нас усадили в холодные товарные вагоны эшелона, двигавшегося на Восток по северной дороге на Киров, Свердловск, Челябинск.
В Челябинске нас разместили в заводоуправлении опытного завода, затем определили на подселение к местным жителям. Челябинцы восприняли наплыв эвакуированных в общем радушно. С дружеской улыбкой принял нашу семью технолог ЧТЗ Иосиф Израилевич Барштейн и его жена Софья Степановна Дергачева. У них была семья из пяти человек. В их двухкомнатную квартиру с проходными комнатами втиснулись и мы вчетвером. После войны у Барштейнов родился третий ребенок, и у нас родилась третья дочь. Мы еще долго жили вместе, и сейчас, через много лет, у нас сохранились дружеские отношения. Так было и во многих других семьях.
Началась военная трудовая жизнь и напряженная творческая работа. Наши машины становились все мощнее, устаревшие образцы заменяли новыми, некоторые типы стали выпускаться на бывшем тракторном конвейере. В особо напряженные периоды переходили на казарменное положение, то есть вообще не уходили с завода. В КБ были установлены койки, где можно было вздремнуть, — и опять за работу».
Отец рассказывал, что Челябинск военный резко отличался от Челябинска мирного, который ему довелось видеть во время его полугодовой командировки в сороковом году.
Прежде всего это чувствовалось на заводах, на которых ему приходилось работать и бывать по долгу службы. Они стали многолюднее, шумнее. Массы людей утром и вечером двигались на смену (на перегруженном транспорте вплоть до крыш трамвая). Нескончаемые потоки вливались в заводские проходные.
В толпах рабочих можно было увидеть и узбекские халаты, и солдатские шинели, много женщин и подростков, часто слышалась нерусская речь. Экипажи танкистов принимали участие в сборке машин, на которых они отправлялись на фронт.
Всю эту армию рабочих, инженеров, служащих и домочадцев нужно было расселить, накормить, приодеть, обеспечить медицинской помощью, детей — школами, не говоря о яслях и садиках, а многие школы были превращены в госпитали или больницы.
Не хватало магазинов (очереди тогда были раздельные — для женщин и для мужчин). Не хватало электроэнергии — в поселке ЧТЗ (так назывался седьмой участок), где наша семья жила на «уплотнении», был установлен график подачи электроэнергии в жилые дома. Идешь домой после длинной смены и видишь, что несколько пятиэтажных домов сияют освещенными окнами, а твой дом и еще соседние стоят темными, кое-где теплятся в окнах тусклые свечки или керосиновые лампы. На следующий день — наоборот.
Жили и работали дружно, мелкое, личное затмевалось грозными отзвуками войны. Тарелка репродуктора в каждую квартиру доносила голос Левитана, сообщения Совинформбюро живо отражались на настроении всех.
Отец говорил, что с ним работал высокий красивый инженер Александр Иванович Василенко — он был блестящий конструктор, но еще более талантливый международный обозреватель — послушать его возле географической карты с длинной указкой в руках в обеденный перерыв собиралась целая толпа, причем всю эмоциональную информацию он преподносил с собственными комментариями с явным удовольствием и без всякого принуждения со стороны.
Из воспоминаний отца:
«Главной проблемой жизни эвакуированных была проблема питания. Мы жили при карточной системе. На белую булку могли рассчитывать только больные. Я помню, как в случавшиеся редкие командировки в Москву привозил белые батончики, как лакомство детям.
Основной продукт, который мы добывали сами, была картошка. Ее сажали все. Наши конструкторские огороды располагались далеко за кислородным заводом — сейчас там раскинулись жилые корпуса Северо-Запада, а раньше там был плодороднейший чернозем, с которого мы собирали богатый урожай. Картошку привозили домой на «Лайбе» — это списанный танк Т-34, с которого была снята башня и над корпусом возвышалась обширная стальная платформа, на которую грузилась гора мешков с картошкой, на них усаживалась трудовая армия конструкторов с женами, лопатами и пр. «Лайба» неслась по улицам Заречья. Мы опасались, как бы не оборвать провода, натянутые над улицей. Дома картошку засыпали в квартирах под кроватями или в закрома в коридорах и прихожих».
А вот записи из дневников отца:
«14.12.43 г. Челябинск. Кировский завод. 20.00.
Сижу на четвертом этаже заводоуправления ЧТЗ. Ежедневно мы работаем до половины двенадцатого ночи. В полночь после сытного ужина идем домой. Дома сейчас лежит больная дочь Галя. Бедняжка исхудала и побледнела. Я боюсь, что она заболеет туберкулезом. Жена Наташа тоже похудела и сильно постарела. Да и я потерял свою прежнюю неутомимость. Частенько после обеда засыпаю за рабочим столом».
В тяжелых трудовых буднях отец и его сотрудники оставались людьми, которым ничего человеческое не чуждо. Они были молодыми мужчинами в возрасте от 30 до 40 лет, и никакие обстоятельства не могли убить в них любовь к жизни.
Из дневников отца:
«16.04.44 г. 14 апреля я стрелял из пушки на испытаниях. Это занятное ощущение, когда все рядом содрогается от мощного взрыва. Возвращались в Челябинск перед надвигающейся грозой. Все небо впереди было изрезано вспышками и зигзагами молний. В страшном грохоте несущегося танка Духов (впоследствии генерал-лейтенант, трижды Герой Социалистического Труда. — Л. Ф. ), сидя рядом со мной, молча повторял рукой зигзаги молний со свойственным ему юмором. Смеялись так, что не слышно было грохота танков».
Отец рассказывал, что питались они в заводских столовых — были такие, где при входе каждый получал скрученную алюминиевую ложку, а при выходе ее возвращал.
Конструкторы, в зависимости от квалификации и отдачи, питались в столовых заводоуправления литеры «А», литеры «Б» (между собой их называли «Акеры», «Бэкеры» и без литеры «кое-какеры»), где на специальном пропуске делалась отметка, что ты уже пообедал.
Те из конструкторов, которые работали до глубокой ночи, получали (по инициативе генерала Котина) дополнительный ужин. Наиболее активным вручали продуктовые премии.
Из записей отца:
«Мне случалось получать премии «Лучшего начальника цеха» из 24 предметов. В нее входили: бутылка водки, пачка табаку, плитка шоколада (из США), две-три коробки американской тушенки и т. п. Водку и табак жена (она тоже работала на заводе) обменивала на базаре на мясо, которым мы кормили детей.