— Я ничего не прошу. Я предлагаю дешевые сделки. Для основательного обмена вы бы пришли не ко мне, и знали бы, что вам нужно, — Тамири Лир пожала плечами, — а так… я меняю ценное на ценное.
— Они могут отбирать память, — снова заговорила Шей, не сводя взгляда с культистки, — они могут забирать твои чувства, целые фрагменты твоей жизни. Осторожно.
— Если вы мне так не доверяете… — Тамири откинулась на спинку стула, растянула губы в кислой унылой улыбке. Почти такая же скучная, как и на кладбище, если бы не голодное сияние двухцветной кольцевой радужки. — … можешь обменять свою тайну на равные условия для сделки, бастард.
Шей замолчала. На ее бледном лице сомнения всегда отражались яснее, чем на глади воды, и она не пыталась ничего скрывать. Не от Сэл – зачем ей скрывать что-то от Сэл?
— Я…
Голубые глаза Шей невидящим взглядом уставились в стол, мимо рук, сквозь руки. Она взвешивала, расценивала – и решилась.
— Я хочу, чтобы ты говорила, что заберешь в ответ на каждый вопрос.
И холодная рука Тамири Лир немедленно ухватилась за бледную руку Шей.
— Сделано.
— Шей!
Широко распахнутые в удивлении глаза Сэл, желтые как мераденское солнце, отражали все ее эмоции. Только она оправилась от шока, связанного с тайной ее имени, как теперь вновь казалась ошарашенной. Неужели она не верила, что ради общего дела, ради спасения Шей готова была отдать даже такую мелочь?
— Сэл, не нужно. Это важно.
— Но…
— Все будет хорошо. Ты же сама это говорила, так? К тому же, дело уже сделано.
Сэл шумно выдохнула через нос.
— Да… да.
Тамири смотрела за ними бесстрастно, безразлично. Она ждала вопросов. С некоторое время Сэл думала, а затем выпалила:
— Кто он?
Он. Она спрашивала о преследователе, не уточняя. Само собой, культистка должна была знать все и без слов, понимать с помощью связи с контролирующей ее Непризнанной. И она явно все поняла, потому что зашевелилась.
Тамири нужно подумать. Мгновение тишины в мерцающем рыжем свете — и вот ее рука опустилась на стол в предложенном рукопожатии, а сама она зафиксировала взгляд на лице Сэл и улыбнулась.
— Это будет стоить тебе детских воспоминаний о матери.
Брови Сэл взмыли вверх. Она словно ждала чего-то другого, чего-то более серьезного. Но ведь мать — это важно, особенно в детстве. Как она могла так легко реагировать?
А потом Шей поняла. Сэл — полукровка пилори-анш. Неизвестно, как этот союз случился на самом деле, но о пиллори-анш и их жестокости ходило много слухов. Возможно… возможно, мать Сэл не была такой уж теплой и заботливой, какой была мать Шей, какой должна быть любая мать. Может… Сэлейлин ассоциировалась у ее матери с чем-то, с чем она не смогла смириться.
— Запросто.
Тамири не нужно использовать слова, чтобы выполнить условия сделки. Откровенно говоря, рассказ был бы нарушением условий сделки уже со стороны культистки, а культисты Нимму никогда не нарушают правил своей покровительницы. Не потому что не могут — тот, кто решился бы, просто не стал бы обращенным изначально.
Поэтому, стоило Сэл и Тамири закрыть сделку рукопожатием, ворох образов ворвался в сознания Сэл и Шей, переворачивая с ног на голову все: мир вокруг, ее личность, ее идентификацию, совершенно все — пока она не растворилась, пока ее существование не стерлось до основания.
… он не спит ночами, горящий, поглощенный планом. Слишком много вариантов, как все может пойти не так, слишком много переменных. Риски огромны, он положит десятки людей, если перенесет все на практику сейчас. Но он готов работать дальше, даже при том, что руки трясутся от перенапряжения. О, как он горит! Буквально, в том числе, хотя бессмысленный жар отцовского дара никогда не был чем-то значимым для него. Нет, он дитя своей матери, маленькой больной полукровки, одаренной единственным — возможностью родить. Хрупкая, полная генетических болезней. Он мог бы это исправить. Он не медик, не первооткрыватель вакцин — чем они там хвастаются в своих знатных школах для богатых. Он колдун, и именно так он и найдет решение. Горит, горит, горит — так близко!
— Алат… — голос прорезался сквозь его фанатичную поглощенность, как тупой нож прорезается сквозь рыхлый лежалый хлеб. Ошметки пляшут по краям обзора, все в мелких истекающих искрах полуоформленных идей, и он сам не заметил, как стало жечь кончики пальцев. Он был готов испепелить любого, кто мешает ему работать. Даже ее.