— Сейчас будет немножечко больно, но ты игнорируй. Только сними это, чтобы я спину видела, хорошо? Я помогу.
Старательно борясь с краснотой, Сэлейлин, с помощью Кати, с трудом стянула с себя блузку. Воздух коснулся открытой спины, ей стало не по себе, но она мысленно проговорила — все врачи и целители бесполы, и в наготе нет ничего неправильного. В этой ситуации так точно.
— Как… как там мои друзья? — спросила она, чтобы отвлечься. Конечно, называть другом Тамири было слегка глупо, но Сэл решила, что лучше пусть эти Тюльпаны думают, что все их гости будут друг за друга горой. И даже если забыть, что культистка не завершила обмен и не сказала всего, что должна была, Сэл не собиралась оставлять ее на съедение каким-то грубым контрабандистам.
— Ой, остальные хорошо, — Кати, очевидно, интересовали только синяки. Тот, что на спине — в первую очередь, потом уже те, что старше. От ее прикосновений и правда больно, она будто вдавливает короткие холодные искорки в болевые точки синяка, но после этого на местах ушиба расцветает приятное онемение. — Вторая с гриссией молчит, как воды в рот набрала, но в порядке. Непрошибаемое спокойствие. Нервная нервничает, спрашивает про тебя, но в целом здоровее прочих. Крепкая девчонка. А тот ушибленный, который на голову, вообще лучше всех: уже вылез из своей камеры и уже успел достать нашего лидера так, что тот уехал. Чрезмерно обаятельный иностранец: на все есть ответ у него.
Ох, Суран. Сэл даже не сомневалась, что он справится. Оставалось надеяться, что он так же легко разрешит ситуацию с ними всеми.
Отчего-то в сердце закралось сомнение. Суран… действовал в своих интересах, всегда. Он мог бы не выпустить Шей или Тамири, мог бы сыграть так, что их стали бы держать взаперти и допускать к ним только тогда, когда он сам посчитает это нужным.
Нет. нельзя сомневаться в нем, по крайней мере, раньше времени.
Кати методично прожимала точки на гриссианских пятнах Сэл. Со временем от ее холодных пальцев стало расплываться настоящее онемение. За болью, сильной давящей издевательской болью в синяке пришла полная невосприимчивость чувств, будто сама кожа отказывалась чувствовать хоть что-то. Затем Кати перешла на другие синяки, меньше, и короткие удары ее пальцев выбивали накопленную, застарелую боль. Один из видимых синяков от такого удара подернулся голубоватой рябью… и стал рассасываться, уходить, будто его и не было.
— Вот, сейчас закончим. Не обращай внимания, что спина ничего не чувствует, просто область очень большая. Полежи немножко, поспи, может быть, — Кати отодвинулась. Снова забрала кудри тонкими руками, вынула из-за ворота и распустила по плечам. — И потом будешь как новенькая! Как раз, думаю, этот линей выбьет разрешение вам выйти отсюда.
Сэл осознала, что может вновь двигаться, и облегченно выдохнула. Она могла перевернуться! Поспешно одеваясь, она заметила, не осознавая, что улыбается:
— О, он обаяет кого угодно! Было бы здорово. Спасибо, Кати.
— Не за что. Вдвойне рада помочь коллеге-целителю, — и она протянула свою тонкую руку для рукопожатия.
Сэл снова ощутила, что краснее, но руку пожала. Бережно, будто боялась повредить что-то настолько хрупкое.
— Я не целитель, я всего лишь…
— Ерунда, — Кати отмахнулась. — Никаких «всего лишь», когда речь заходит о врачевании, Сэлейлин. Мы все братья и сестры на этом фронте.
Кати подмигнула голубым глазом и улыбнулась. Она отклонилась назад, откидывая волосы на спину. Ее шея казалась возмутительно уязвимой с такой открытой одеждой. По коже бежали мурашки, но Кати, кажется, этого даже не замечала.
— Жаль, мы не можем пообщаться с тобой побольше. Эта келья сейчас для тебя — камера, и выходить вам нельзя. Тюльпаны не любят никаких гостей, даже званых, а ваш линей взял Аэнару практически шантажом. Я слышала что-то про то, что он из Академии Леу, и даже миссионер — от такой персоны комбинация угроз, обещаний и предложений никого не оставит равнодушным. Аэнара не любит шантажистов, кстати. Постарайся тщательнее выбирать слова, когда говоришь с ней.