Это заточение заставляло ее слишком много думать. Что важнее, думать об отношениях и — что хуже — о себе. Рефлексия всегда приводила за собой слишком грустные мысли. О неуместности, об обреченности, от отсутствии шансов. Загружать себя работой и никогда не думать о себе было ее единственным спасением.
Она решила поспать. Сон — лучший способ не потерять себя в грусти.
Сэл спала плохо и проснулась от звука открываемой двери. Она даже не сразу поверила, что снова видит его — живого, здорового и так быстро. Он сменил рубашку и вернул себе плащ, улыбался и выглядел… здоровым.
Сэл осознала, как рада была его видеть, и прежде чем сама поняла, что делает, крепко его обняла.
— Суран! Я с ума схожу в одиночестве!
— Я же говорил, что выбью нам еще встречу, — рассмеялся он и обнял ее в ответ. Они так и стояли некоторое время, крепко сжимая друг друга в объятиях. Неизвестно, кто отпустил первым, но оба сделали это неохотно.
В келье не было места, чтобы разойтись, и Суран снова сел на кровать.
— Сэл, скоро я найду способ тебя выпустить. Обещаю. Я почти расколол Аэнару.
— Только не переусердствуй, — нахмурилась она и потерла нос. — Мне не нравится эта женщина.
— А уж мне-то как она не нравится, и заметь, не из-за расистской нелюбви к фаару. Она… слишком многого хочет, слишком обеспокоена тем, чтобы казаться сильнее и значимее, чем есть. Это может быть опасно для нас.
Сэл отстранилась, внимательно глядя в зеленые глаза Сурана.
— Но ты веришь, что сможешь добиться помощи Тюльпанов?
Линей кивнул.
— Искренне. Просто дай мне время. Но, на самом деле, я пришел поговорить с тобой о другом.
Она напряглась, толком не осознавая, почему. Может, понимала, что вопрос ей не понравится. Может, боялась говорить о Шей, узнать больше, чем хотела, чем выдержал бы ее карточный мир. А может, она просто уже ни к чему не была готова.
— Да?..
— Когда вы выпали на нас на рынке… когда я нес тебя, а потом говорил с тобой, я не мог отделаться от мысли, что встреча с культисткой прошла для тебя не лучшим образом. Что что-то тебя беспокоит.
Сэл опустила взгляд. Беспокойство — не то слово, которым она описала бы свое состояние. И дело было, на самом деле, даже не в переживаниях и эмоциях, не в страхах. Дело было в давящей неизвестности, в ее подорванной уверенности. А корни этого росли из одного маленького и глупого откровения.
Опустив взгляд, Сэлейлин тихо сказала:
— Тамири… назвала меня лгуньей, когда я сказала ей свое имя. Я не Сэлейлин Аттиль.
Глупо. Глупо, глупо, глупо — она знала это. Может, все вовсе было просто, и на самом деле мать не давала ей свою фамилию, а при рождении назвала ее как-нибудь вроде Силалин, и это считается, но… но что-то подсказывало, что все далеко не так просто.
— Я знаю, это глупо, но…
— Нет. Нет, не глупо.
Сэл подняла на него взгляд. Он смотрел в стену, будто там могли быть ответы.
— Имя ненастоящее, говоришь, — он звучал спокойно, даже немного отвлеченно. Мысли роились в голове, но он ничего не говорил и не высказывал. — А Тамири не объяснила, как так вышло?
Сэл покачала головой.
— Она приняла этот ответ, потому что я верю, что это мое имя.
— Значит, оно твое.
Сэл нахмурилась. Вот так просто?
— Сэл, малышка, истинное имя имеет значение только тогда, когда другие знают, как через него управлять тобой. Но имя дается при появлении на свет, твоей живой сути. Считай, что твое имя просто скрыто надежнее. Может, твой отец просто дал тебе имя раньше, чем мать. Ты ведь сама говорила: ты не знаешь, что произошло между твоими родителями.
Это правда, она не знала. Расспрашивать мать было бессмысленно, и с каждым новым годом женщина все больше и больше отдалялась от своей дочери. Все, что касалось отца, осталось неприятными догадками вперемешку с чужими намеками и отвратительными слухами. Раньше это ее не волновало. Теперь же она сторговала свои знания о семье в сделке с Тамири.