Именно с этого момента Иса стала понимать смысл выражения “Затишье перед бурей”. Все следующие события навсегда отпечатались в её памяти.
Они не спеша спустились в столовую, где уже гудели голоса учеников, успевших совершить утренний забег на несколько километров, и стук столовых приборов о дно тарелок. На них никто не обращал внимания, пока Эль не направилась к столу, где сидел Дьюк. Иса непонимающе остановилась посреди зала с древней узорчатой мозайкой на полу и высокими потолками, венчавшимися стеклянным куполом. Все окна были распахнуты, впуская приятный запах утренней дымки.
Эль бесцеремонно взяла стул и грациозно села во главе стола, закинув на него ноги, как раз напротив Дьюка. Голоса немного притихли, не желая пропустить ни звука предстоящей разборки. Напрямую никто не дерзнул глазеть на них, все лишь осторожно посматривали, как бы невзначай.
Сначала они просто оценивали друг на друга. Эль упивалась бешенством, буйными красками расцветающим на лице её оппонента, и улыбка на её лице становилась всё шире и прекрасней. А потом она спустила поводок, державший Дьюка и его приятелей в относительно здравом уме, одной лишь фразой:
— Гав, гав!
И тут началась бойня. Иса буквально остолбенела от неожиданности происходящего, и не смела сделать и вздоха, пока это не закончится.
Эль с невероятной скорость уворачивалась от ударов и наносила их. Она вскочила на стол и впечатала туда пару голов, оставив кровавые отметины на резном дереве. Кувырком назад увернулась от подсечки, направленной сбить её с ног, а потом занялась и её автором. Следующего ждал удар ногой в грудь, от которого сначала послышался громкий хруст костей, а потом крик агонии. Мастерство, с которым она причиняла боль, напомнило Исе искусство танца. Каждое движение было выверено и отточено до совершенства.
Очередной крик боли сорвался с губ самого Дьюка, когда Эль под неестественным углом вывернула ему руку, а потом с грохотом опустив его голову на стол, пригвоздила его нижнюю губу вилкой к деревянной поверхности, вогнав её до упора. Вопль, в котором смешались унижение, боль, страх и гнев, оглушил Ису настолько, что она могла слушать лишь безудержный стук своего сердца.
Она потеряла бдительность, она забыла, кто такая Азраэль Лайтвингз.
Эль уселась на место, где ещё недавно правил Дьюк, и скучающим взглядом осмотрела проделанный ей результат, на корчащихся от боли оборотней:
— Может у кого-нибудь есть ещё, что сказать? — она оценивающе обвела глазами столовую. Улыбка на её лице была прекрасна и ужасна одновременно. А эта тень безумства в блеске её глаз заставила каждого вздрогнуть.
— Азраэль! — Прогремел голос двоюродного брата Эль, а вскоре появился и сам Самаэль. Иса ожидала увидеть в его глазах недовольство и ярость, какими он награждал провинившихся, но в них горела любовь, едва прикрытая раздражением сдвинутых бровей. Любовь, которую не должен испытывать брат к сестре, любовь, пылающая слепой преданностью. Что бы Азраэль не сделала, он будет любить её, и никто кроме неё не удостоится хотя бы капли подобного чувства от него.
— Мне стало скучно, — лениво произнесла Эль в потолок, а затем вилкой подцепила кусочек банана из чудом уцелевшей тарелки и демонстративно положила его себе в рот прямо перед лицом Дьюка.
Азраэль посадили в карцер на неделю за устроенную ей потасовку.