— Но лицо правителя сложно не знать. Я даже видала его один раз, когда была в столице. На площади, он обращался к народу. Его речь заставила меня прослезиться от чувств. А этих благородных воинов я не видела никогда.
— Не удивительно, ведь их уже нет с нами, — сказал Эревард и с искренней грустью во взгляде снова посмотрел на картину. — Это благороднейшие из людей. Сэр Ясень и сэр Вьятт.
— Что с ними случилось?
— Неужели не знаете? Не только не видели, но и имён не слышали?
Гилота виновато пожала плечами.
— Когда всё случилось, мне было шестнадцать, и я жила в лесной глуши. Муж не приносил мне известий из города.
— У вас был муж? — изумился старик и тут же вскинул руки в извиняющемся жесте: — Простите, я не должен был задавать вам таких вопросов, тёмная леди.
Гилота лишь натянуто улыбнулась. Конечно, у неё в этой жизни был муж. Когда она перенеслась, опустошённая до дна после смертельного сражения, в ней не осталось сил, чтобы отбиться от этого «мужа». После всего он, конечно, назвал её женой и поволок в свой дом. Она стала жить с ним в лесу. Как раз там, куда Оресия загнала гнилых людей вроде её мужа — в глухую чащу, откуда они боялись даже на большак выбраться за поживой. Но боялись ещё очень не долго. После смены власти дорожные бандиты, которых некому теперь было усердно ловить и рассаживать на колья вдоль трактов, воспрянули и вновь вошли в силу. Жаль, что ей пришлось ждать целых полгода, чтобы спалить заживо всю шайку.
— Так что же с ними случилось?
— Сэр Ясень погиб от чумы в южных землях. В тот год, когда она едва не добралась до Огненного кольца, но сэр Ясень не пожелал бежать, он поддерживал порядок среди больных и ещё здоровых до последнего. Умирая, ещё раздавал указания. Сэр Вьятт отправился переговорщиком в Анхалли, но атарийцы выследили его отряд и убили почти всех, лишь одному удалось выжить. Сэра Вьятта оттеснили к реке и ранили арбалетным болтом. Он упал в воду и погиб среди камней.
— Надеюсь, выживший сумел вернуть тело в столицу?
— Нет, увы нам. Наш герой лежит в чужой земле, и нет у него, наверняка, и могильного камня. Выжить удалось лишь его оруженосцу, бедный мальчишка пережил плен у атарийцев, был жестоко искалечен и непоправимо тронулся умом.
— Чудовищно, — вполне искренне сказала Гилота.
— Лучшие из нас уходят рано, — сказал старик.
— А как же юноша?
— Простите?..
Гилота коротко взглянула на часы. Времени оставалось лишь на один вопрос и ответ.
— Оруженосец сэра Вьятта. Он ещё жив?
— Жив, но я ведь сказал — бедняга слишком изуродован. Его содержат где-то взаперти.
Гилота поднялась, и складки её одежды расправились со змеиным шелестом.
— Что такое?.. Время? — всполошился Эревард.
Она кивнула.
— Давайте готовить вас к приёму снадобья.
Часть 5
Домой Гилота возвращалась уже при разгорающемся свете дня. Заглянула в лавку готовой одежды и кое-как, разводя руки и поднимаясь на цыпочки, объяснила торговцу какой размер ей подобрать. Вряд ли точные мерки были важны, когда иной одежды у человека попросту нет. Из всех выложенных на прилавок рубах и штанов выбрала те, где полотно было покрепче, а швы понадёжнее. Самым дорогим здесь оказался плащ с глубоким капюшоном, чтобы можно было прикрыть лицо.
По городским улицам катился громогласный и пёстрый ярмарочный день. Гилота ощущала, как всё назойливее гудит у неё в голове усталость. Пробираясь в толпе и придерживая свёрток с покупками, чтобы не вырвали из рук шустрые воришки, она уже не разбирала круговерти товаров и лиц прохожих, но внезапно попавшийся душок, кислый запах дубления, из общего беспорядка ароматов и зловоний выловила безошибочно, и замедлила шаг перед лотком кожевника. На широком прилавке лежали десятки ошейников. Простые кожаные полосы, и расшитые металлическими бляшками, и с короткими тупыми шипами по внутренней стороне, и увешанные бубенчиками и бусинами. Последние выглядели даже как-то празднично, и Гилота подавила неуместный смешок. Вот завела бы она себе пуделя, большого, кудрявого. Совсем не то, что привести в дом больного и, может, даже тронувшегося умом мужчину. Впрочем, никаких «может». Гилота невольно вспомнила колючий страх в мгновение, когда чужая кровь заливала ей руки, а она пыталась содрать рабский ошейник, мешающий добраться до раны…
Неплохое настроение улетучилось, как дым благовоний от ветра, а усталость навалилась на плечи с новой силой. Сил едва наскреблось, чтобы до дома добраться.
На лестнице Гилота опёрлась на перила всего лишь раз — от этого усилия предплечье под тугой повязкой обожгло острой болью. Это была внушительная подсказка о том, что руку теперь некоторое время придётся поберечь. Но иного выхода, чтобы спасти чужую жизнь, у неё не было, а значит, нечего и сожалеть.