Томас постарался сохранить равнодушное выражение лица. О, ещё бы! Они скрывались в руинах какой-то старинной крепости, продуваемых всеми ветрами, и, насколько мог он судить, нынешний гарнизон мятежного дворянина был совсем невелик. Такому нищему воинству должен быть важен каждый боец.
И это всё, что осталось от союзников сэра Осмонда Вьятта… Ничего. Наследнику бы только попасть на родную землю. Он знает, каких людей следует повести за собой.
— Но, всегда есть «но», сэр Вьятт. Как долго вы были при дворе? Видите ли, я имею право несколько усомниться в верности возможного соратника, если однажды он уже предал своего покровителя.
Вот тут он не выдержал — со злостью стиснул подлокотники кресла.
— Единственным покровителем моей семьи был Император, и его я не предавал, а если вы желаете заявить обратное, то я сочту это посягательством на мою честь. Моя семья была уничтожена, меня привезли в столицу, как трофей. Я был «при дворе» ровно столько, сколько потребовалось для организации побега, и не задержался ни на день.
Томас видел, что Рогир Колетт не спешит ему доверять, но готов был стерпеть и это, до поры. Самому ему не справиться с великой целью. А без поддержки последнего Вьятта и сэра Колетта ждёт поражение, хоть он пока и не думает об этом. А может, наоборот, думал слишком часто.
— Я не желал оскорбить вас и ваш род. Мы были дружны с вашим отцом. Вы говорите правильные слова, молодой Вьятт, и мне хотелось бы им верить. Здесь вы в окружении людей, что способны понять ваше желание. Но позвольте нам понять и ваши поступки. Я хотел бы услышать историю о том, как вы сбежали из императорской твердыни.
— У меня было доверие Оресии, — ответил Томас. — И оружие против неё.
Рогир Колетт смерил его долгим непроницаемым взглядом. Он думал медленно и основательно, наверняка взвешивая множество вариантов.
— И неограниченный запас удачи, я полагаю?
— Нет. На неё я не полагался. Я полагался лишь на своё оружие.
Сэр Колетт поджал губы, потом сделал следующий заход:
— Всего лишь ваш меч? Смею заметить, мои люди невысоко отозвались о его качестве.
Томас улыбнулся.
— Этот меч — зазубренная железка, я раздобыл его в пути, чтобы отмахиваться от дикого зверья, и даже щитом подходящим не сумел разжиться. Но моё оружие всегда со мной, оно сделано не из металла, и его нельзя у меня отобрать. И я готов поставить его вам на службу.
Рогир Колетт снова погрузился в раздумья, потом задал главный вопрос:
— Чего вы хотите взамен? Какова плата за ваше союзничество?
— Невелика. Всего две головы — те, что я должен взять сам. Оресия и Ворон.
Предводитель крошечного воинства сухо усмехнулся.
— Не уверен, что у вас хватит сил унести подобную награду.
Это уже начинало всерьёз раздражать.
— Всегда есть выбор, — сказал Томас. — Я могу сражаться с вами плечом к плечу. Я могу уйти и собрать собственных верных людей. Думаю, самым плодотворным решением будет объединение усилий.
Всё ещё оценивая его взглядом, сэр Колетт поправил:
— Отпустить мы вас не сможем, при любом исходе вам придётся остаться в лагере. Вы видели слишком много, сэр Вьятт. Надеюсь, вы и сами это понимаете.
— Поэтому и предлагаю союз. Иначе бы я встал и ушёл всему вопреки, и вам нечем меня остановить.
Колетт нахмурился.
— Я должен понять, с чем имею дело, прежде чем заключить союз.
Томас протянул ему ладонь. Воздух над пальцами качнулся, закручиваясь крошечным, но, несомненно, свирепым вихрем.
— Я сведущ в колдовстве, — сказал Томас.
— Вы такой же, как Оресия.
— Нет. Иначе бы не стал бы искать встречи с вами. Или вы были бы уже мертвы.
— Это и есть оружие, которое навело ужас на столичную гвардию и помогло вам совершить этот немыслимый побег? — хмуро спросил Колетт.
— Не совсем. Я ведь сказал вам, у меня было два ключа — Оресия мне доверяла. Теперь я возьму чем-то иным, — сказал Томас.
И произнося эти слова, он ощутил уверенность — думал, будто говорит правду.
Лишь много позже он догадался, что Оресия не доверяла никому. Томас ошибся в тот раз. И ошибся дважды, доверившись Рогиру Колетту.
Сейчас
Ему казалось, что так и должна выглядеть смерть. У него больше не было плоти. Привычные ощущения тяжести и боли отсекло от зависшего в пустоте сознания. Этот… нет, он знал, что оскорбительное прозвище больше не касается его, что он мужчина и у него есть имя, но теперь это не имело значения, ведь всё, что осталось от этого человека, медленно покачивалось на мягких тёплых волнах, отбросив изъеденное страхами и лишениями тело.