На третий день перед взором путников распростёрлись обширные пахотные угодья. А с хмурого неба нежданно посыпались первые колючие снежинки.
Томасу казалось, что сейчас-то он точно выпадет из седла. Упрашивал себя продержаться ещё чуть чуть и — вот чудо! — ехал и ехал. Впрочем, собранных ведьмой припасов осталось немного, и эта мысль тоже внушала надежду на скорый конец мучений. Всадники по широкой дуге обогнули посевы озимых, пересекли брошенное поле и наконец-то приблизились к границе леса. Очень скоро обоим пришлось спешиваться — подлесок переплетал тугие хлёсткие ветви, норовя достать побольнее, засыпанная белой порошей и прошлогодней трухлявой листвой земля скрывала рытвины и ямы, а то и резко подавалась куда-то вниз, грозя переломать ноги. Над головой, в переплетении полуголых ветвей, тревожно перекрикивались птицы.
А потом, уже на исходе дня, когда до заката оставалось лишь чуть, они достигли цели.
Томас сначала почувствовал, и лишь потом увидел это. Словно из его беспокойного сна выступили навстречу силуэты узловатых стволов, открывающие проход на едва заметную тропинку. Деревья тесно сплелись кронами над головой, образуя настоящий потолочный свод с балками-ветвями. Под ногами узорчатым ковром стелился нетронутый ничьими следами мох с редкими вкраплениями побелевшей травы. Томасу даже показалось на время, что он вступил в некий чертог, где обитают силы, слишком далёкие от человеческого мира. Если чуть прислушаться, можно было даже различить сквозь шорох ветра в опадающей листве отрывистый шёпот. Усталость лишь поддерживала иллюзию. Голоса переговаривались, чуть насторожённо, но с явным любопытством, и если сделать над собой усилие, попытаться проникнуть в суть их беседы…
— Замри, бес поганый!
Грубый оклик пригвоздил его к месту. Томас моргнул, встряхнул головой, разрывая ткань призрачного тревожного видения, и обнаружил, что стоит за десяток шагов от того места, где помнил себя в прошлый раз, уже среди густых зарослей, расцарапавших ему в кровь лицо и руки. Воздух, веющий из самой густой чёрной чащи, нёс запах воды и мокрых камней. Что там впереди, он не мог рассмотреть в медленно подступающих сумерках. Понял, что не хочет на это смотреть. Настолько, что пришлось взять волю в кулак и заставить себя остаться на месте, когда хотелось развернуться и броситься бежать оттуда, куда ещё недавно так тянуло невидимым поводком.
Оказывается, за это время ведьма успела снять седельные сумки со своей кобылы и теперь двигалась к нему, ведя животное под уздцы.
— Ты меня оскорбила, — сказал Томас.
— Хорошо, что ты стал это замечать. По-иному бы вряд ли вышло. Я кричала, звала, а ты — шёл.
Она продралась сквозь колючий кустарник, дёргая кобылу за поводья. Та упрямилась, как могла, всхрапывала, мотала головой. И тем внезапней оказалась перемена. Лошадь замерла, навострив уши. Ведьма ласково погладила её по холке, подтолкнула. Кобыла сорвалась с места играючи ринулась вперёд, проламывая себе дорогу сквозь запутанные ветки, будто впереди её ждал любимый хозяин или лучший в целом мире жеребец. Она уже совсем скрылась из виду, когда чаща принесла отражённые эхом звуки — плеск воды и дикое перепуганное ржание. Ему вторил тоскливый голос оставшейся лошади. Некоторое время там, в глуши, шло яростное сражение. Потом стало тихо. Даже птицы замолчали.
Томас почувствовал прикосновение. Ведьма взяла его за руку, на краткое мгновение сжала пальцы, словно пытаясь разбудить от наваждения.
— Вот он, твой шанс передумать.
Он сглотнул — в горле оказалось сухо и больно.
— Ты погубила нашу верховую. Будто уедет отсюда только один.
— Я тебе жизнь спасла, на небольшой срок. Оно уже чует, что человек здесь, и очень голодно. Мы могли бы лечь спать, а проснулась я уже одна. Вторую лошадь тоже придётся спустить. Иначе у тебя нет шанса вернуться. Заглотит целиком.
Закатный ветер подул легко, но пронзил до самых костей. Томас не хотел думать, что на самом деле это был первобытный страх, вгрызающийся в больное усталое тело.
— Помоги собрать ветки, разведём костёр, — предложила ведьма.
— Но я должен…
— Ты должен это не раньше утра. Нужно некоторое время. Ты устал.
Пока он собирал хворост, ведьма избавилась от второй лошади, пустив её в заросли.
Позже, уже сидя у огня, на подстилке из расстеленного плаща и нарезанных еловых веток, допивая остатки выпивки из фляжки, ощущая льющийся в лицо уютный жар, Томас думал о том, что в его возрасте отец во главе войска объединил шесть провинций, превратив настоящих варваров в самую грозную силу на Большом Севере. Он слал флотилии боевых кораблей за море, множил богатства и воинскую славу. Как бы он взглянул на сына, угнанного в столицу, поносившего рабский ошейник и прислуживающего теперь главной врагине рода? Наверное, не стал бы даже утруждаться, чтобы в лицо плюнуть. Томас обманул все его ожидания, одно за другим. Какая теперь разница? Время великих царств миновало, мир распадается на провинции, расползается вглубь земель, считавшихся раньше дикими и гиблыми. На главном престоле сидит тот, кто богине-славе принёс в жертву всех, кто был ему сподвижниками, друзьями, братьями. Ведьма намекала, что остались ещё верные люди, но к чему они ему? Он не сумеет их защитить.