И рыдает.
Откуда-то из темноты прибегает мама. Заматывает в тёплое одеяло, точно новорождённую. Мелькают знакомые лица: папа, Алексей… Эван…
Эван. Эван. Эван.
«Я больше… никогда-никогда…»
Из горла вырывается вой.
«Он больше никогда-никогда…»
Сандра летит во тьму.
«Не сможет танцевать…»
Укола в руку она не замечает. Ведь мёртвым не больно.
Да?..
***
Платье было пепельно-серым. Таким же, как настроение, день… да и вся жизнь, полная старого-нового порядка. Сандра, опять ставшая Сашей, брела из магазина с авоськой в руке. Плелась нога за ногу, едва замечая светофоры. Её не радовало ничего: ни детский смех, ни свежесть ветерка, ни грядущие праздники. Даже то, что домашний арест кончился так рано.
Саша забыла, что такое – радость. Мир стал серым, блёклым, как обескровленный труп. Мёртвым, будто сгоревшая птаха. И сердце, что раньше так билось в предвкушении волшебства, обратилось куском тухлого мяса. Спотыкаясь, Саша брела домой, как на каторгу: взгляд подметает улицу, голова опущена, трепещет от ветра седая прядь.
Она не услышала, когда её окликнули, и не повернулась на вроде бы знакомый голос. Лишь вздрогнула, когда руку тронули чужие пальцы.
– Сандра! Здравствуй!
Она отступила на шаг. Охнула.
Перед ней стоял Жорж. Жорж! Костюм цвета мокрого асфальта, скучный галстук, никакого пенсне… Волосы прилизаны, а усиков и вовсе нет. Не узнала бы, если бы не голос.
– Что, красавец, да? – мрачно усмехнулся Жорж. – Самому тошно. Как взгляну на себя – так… Ладно, плевать. Перетерплю. Ты-то как, старушка?
Саша опустила глаза.
– Да я… – начала было она и стихла.
Жорж обвёл её внимательным взглядом. Затем огляделся по сторонам, приметил скамейку в тени деревьев.
– Пойдём. Посидим-поболтаем.
Саша безвольной куклой пошла за ним. Села, устроив авоську на коленях. Говорить отчаянно не хотелось. Хотелось бежать, нестись прочь со скоростью света. Чтобы не думать, не вспоминать… ни о стилягах, ни о танцах… ни о голубях с Эваном.
Но это же друг. Это Жорж. Разве можно с ним так?
– Я вчера в больницу заходил, – без предисловий сказал Жорж. – Видел Эвана.
И Саша вмиг забыла, что хотела бежать. Вцепилась обеими руками в рукав Жоржа – чуть кости не хрустнули.
– Как он?!
Жорж не улыбнулся. Не заверил её, что всё в порядке. И хватка Сашиных пальцев ослабла, затряслась нижняя губа.
– Прогресса нет. Но и хуже не стало. Жив он… Пока что жив.
«Пока что».
Авоська сползла с колен. Рассыпались-разбежались по пыли банки и яблоки. Саша словно не увидела. Туманная, влажная пелена заволокла глаза, и голос Жоржа донёсся, как с того света:
– Я знаю, как всё вернуть.
Саша сморгнула слёзы и неверяще повернулась к нему.
– Что?..
Жорж помедлил с ответом. Откинулся на спинку скамейки, поймал опустившийся сверху дубовый лист. Не спеша разорвал его в клочья. И столь же неспешно, роняя по одному слова, задал вопрос:
– Веришь ли ты в Бога, Сандра?
Саша замерла. Облизала солёные от слёз губы. Жорж странно усмехнулся и ответил за неё:
– Да нет, конечно. Твои ж ярые коммунисты… Вот мои предки, в колхозе, не такие были… Бабка, усопшая, и свечки ставила, и иконки всякие хранила, и мне давала… Однако, не помогло. Туфта это всё.
Взгляд Жоржа потемнел. Саша догадалась, что он вспоминал выставку. Вон, и жилы на кулаках вспухли.
– Так что я не особо верю в доброго Боженьку… А вот в чёрта – верю, – неожиданно признался Жорж. И добавил, повернув к Саше бледное лицо, растянув губы в улыбке: – Не поможет Бог – подсобит чёрт. Главное – верить в это. Поняла, Сандра?
– Я… – Саша запнулась.
– Разве ты не хочешь отомстить? За себя, за Эвана?
– Жорж, я… – слова не шли, застревали в горле.
В глазах Жоржа плясали огоньки. Он вдруг порывисто сжал её руки, стиснув чуть не до боли.
– Нам не поможет закон. Сама знаешь, всё куплено. И твой Игорёша будет выходить сухим из воды. Гадить. Снова. Снова. И снова. Разве ты хочешь этого?..