– Небось отвыкла от таких гуляний в тамошних замках? Здесь погулять любит честной народ, – приплясывает он на хромой ноге, а затем придерживая меня ладонью за спину указывает путь в терем, подальше от шума.
– Напротив. Два года как в Озисе стало легко дышать. Люди сыты, поля наполнены пищей, вновь переливается горный цвет, а значит и гуляниям теперь место найдётся.
– Вот как. Стало быть, наладила моя дочь дела там, где словом честным поклялась?
– В том нет моей заслуги. Я лишь вернула домой то, что пообещала. – вздыхаю я, вспоминая какой ценой.
– Кажется, ты сейчас очень поскромничала, Марьяна.
Кланяюсь духам перед порогом, а затем мы заходим внутрь, где наш разговор теперь никто не перебьёт. Тишина. Здесь всё по-мужски настроено. Дисциплина точно в казарме военной школы. Не посмеют здесь и пикнуть без княжеского слова. И как я не замечала этого? Ловлю себя на мысли, что всё же раньше отец дозволял мне многое.
– Ну! Теперь ты гостья в моём доме и чем гостья хочет заняться первым делом? Отобедать или передохнуть с дороги?
Ухмыляюсь, кашлянув в кулак. Моя одежда насквозь пропахла потом и сеном поэтому о еде, что не была в моём желудке уж очень давно придётся пока позабыть.
– Я бы охотно отмылась в бане, а затем познакомилась бы с братом, – добро гляжу на отца, который кивающим жестом оценил моё рвение поскорее увидеться с сорванцом.
– Баня уже топится. Но одной тебе вряд ли удастся помыться. Даринка, ещё как только узнала, что приедешь стала проситься. Не серчай на неё за это, тосковала она не меньше, чем все мы. Я рад, что ты вернулась, Марьяна. Пусть даже на время. Не должно быть между нами, ссор да недомолвок.
– Их не будет, отец.
– Ты так повзрослела, – роняет он напоследок. – А на вид не изменилась.
Стоит только отцу покинуть столовую, как ко мне выбегают няньки, куда же без них. Они стрекочут что-то между собой провожая меня в покои, решают какое платье я надену сегодня. Меня забавит их наивность, ведь платьев я не носила уж очень давно, а с собой привезла белый кафтан, вышитый серебром и длинный тёплый ферязь в тон, на случай, когда наступят холода, так как в Мирграде я собираюсь пробыть до ранней весны.
Железный ключ, которым Аннушка скрипит в проёме отдаёт звоном и звон этот переходит в писк в моей голове. Когда двери спальни отворяются и мне удаётся туда зайти,по телу проходит мороз, уши закладывает будто я нырнула в ледяную реку. Всё искажается, кривиться, меня мутит, и я преподаю к двери щекой.
– Княжна! Княжна! – охают няньки теребя меня за рукав. – Сейчас отца позовём!
– Да знахаря надо, зачем отца-то, глупая кобыла?! Он и сам еле движим, – бранит Аннушку Марфа.
– Ты присядь-присядь…
Сердце стучит в висках громче, замедляется всё обливая меня холодом изнутри. Я вижу мираж Фрея, что стоит возле окна и его спокойный голос.
– У души нет прошлого, – а затем ещё раз, но уже более настойчиво. – У души нет прошлого, Марьяна!
Виски сдавило от этого звука в моей голове. Он лишь усиливается, заставляет жмуриться от боли. Не в силах с ним справиться я падаю на пол.
– Ну вот! Она уже повалилась! Чего стоишь, как прикопанная? – толкается Марфа. – Шагай давай за знахарями.
– Пойдите… – удаётся процедить мне сквозь зубы.
– Конечно-конечно, уже…
– Пойдите вон. Обе.
– Как же это? – пятятся из проёма няньки обомлев от моей дерзости. Но просьба моя, вероятно осталась непонятна Марфе, что жутко надувается точно индюк.
– Ишь какая? Батюшка с нас три шкуры сдерёт за тебя, если разведает…
Вытягиваю руку перед дверью, её красная ручка раскаляется до красна и шипит, как тяжеленный чугунный утюг. Только этим наконец-то заставляю их утихнуть. Они обе столбенеют.
– Как же закрыть теперь? – мямлит Аннушка жуя собственную губу.
Резко сжимаю руку в кулак и смахиваю влево, та с грохотом захлопывается, а я прилипаю к полу и остаюсь неподвижно лежать пока боль от воспоминаний не утихнет.
Глава 3
Пожирающая ломота стирается так же быстро, как и появилась. Озноб смиренно покидает моё тело, и чтобы набрать в комнату свежего воздуха я распахиваю окна стараясь не осматривать её и не думать о прошлом.
Мгновением позже за мной является служанка, но она не стучит в дверь, а тихо проговаривает через неё, что банные принадлежности для меня готовы, и я могу идти мыться. Вероятно, няньки уже растрепали всем о случившемся и теперь рабочий народ тоже будет побаиваться подходить ко мне. Лишь бы эта сплетня не дошла до отца.