Обнимаю сестру притянув её голову к себе и попутно поддаю на каменку ещё, чтобы тоска-разлучница не съела нас двоих в этой бане, а уши у Даринки свернулись в трубочку. Она визжит до хрипоты хапнув ртом слишком много пара и что есть мочи выбегает из бани.
– Ай-й! Как жжётся! Ну Марьянка…
Глава 4
Меня сильно разморило после бани. Я готова со всех оставшихся сил прыгнуть на мягкую гусиную подушку, провалиться в сон и проспать до полудня следующего дня. Но мне очень хочется увидеть Алекшу перед сном. Долго ждать совсем не приходится. В моей приоткрытой двери он появляется сам. Малец заглядывает в неё и причудливо смотрит на нового гостя в своём доме. Его голубые глаза, точно круглые пуговки, бездонно переливаются в тусклом свете и игриво подмигивают. Он что-то агукает мне, а затем без стеснения заходит в покои. В свой год он отлично держится на ножках, даже что-то пытается сказать мне, но язык ещё для этого умения толстоват.
Интересно, чем занимаются сейчас няньки, раз братец пришёл ко мне в гордом одиночестве.
Закручиваю ещё влажные волосы в пучок закалов его своим ножом, который на самом деле держу при себе на всякий случай. В общем-то пока он в волосах, никто и не догадается что это вовсе не заколка. Если говорить об оружии, с которым я сюда приехала, то его совсем немного. Ещё пара клиновидных ножей и две плети: длинная и покороче. Меч мне в руки так и не лёг, слишком тяжёл для меня, а колчан со стрелами и лук я вообще теперь обхожу стороной. Основное оружие спрятано внутри меня, но и с ним, к сожалению, мы до конца не сумели подружиться.
Алекша идёт ко мне на удивление хорошо, даже сам напросился на руки. Присаживаю его к себе на бок и выхожу из покоев. И всё-таки, где же няньки?
Малыш играется с серебряными пуговицами на моём кафтане, крутит их и даже слюнявит, не обращая никакого внимания на то, что мы гуляем по сеням почти в полной темноте. Он совсем не боится меня, не кликает нянек и не плачет, как заплакал бы любой другой ребёнок, если бы долго не видел родные лица.
– Марьяна? Ты ли? – окликивает отец, когда мы спускаемся в столовую, где чуть больше света от масляных ламп и свечей.
– Отвечу сразу! Я не знаю где эти две… – хмуро оправдываюсь я.
– Алекша? У тебя на руках? Видит тебя впервые и молчит. Вот это да…
– Да, мы уже познакомились. Как раз собиралась к ужину… – стараюсь сбить отца с толку, но слышу страшный гул двух женских голос. Опомнились, наконец. Они причитают, молятся и бегут к нам напрямик, но в разы осекаются, когда видят мальца на моих руках. Отец, без того догадавшись об их безделье, одаряет обеих таким опасным взглядом, что даже у меня бегут скользкие мурашки.
Когда немая ругань тяти стихает, Аннушка и Марфа уносятся подальше от нас, вон из терема,стирать тумаки позора. Отдаю ребёнка кормилице, которая уже спустилась по зову поварихи и ещё не долго беседую с отцом и Ксеньей,пока уплетаю ужин, а после,откланявшись иду отдыхать.
Этой ночью проваливаюсь в завесу мрака и ни разу не повернувшись сплю до ярких согревающих лучей.
Утром меня больше не тревожат. Ждут до той поры, пока я сама спущусь для трапезы. На удивление тихо сегодня в тереме. Без суеты, размеренно и спокойно рабочий народ готовится к пиру. Лакомлюсь сладкими горячими пирогами и сажусь на лошадь обещая отцу вернуться к началу праздника.
Буря везёт меня за озеро, к распутью двух лесов. Один только край Тёмного леса наводит жуть на окружающих. Ступить за его пределы значит потерять себя. Не вернётся оттуда живой больше живым, а всякий сильный слабым сделается. Изведёт его лес и до костей он его съест. Но мне туда дорога заказана. Взяв Бурю за узду, пробираюсь вглубь прерывая опасную тишину этого места. Колючий шиповник царапает руки, застревает пожухлой листвой на кафтане, а мох, который почернел от первых заморозков, втягивает в себя мой сапог до щиколотки. Теперь, когда мы ушли слишком далеко от границы, я могу слышать различные трепещущие звуки, ощущать их всем телом. Я часть этого мира. Я привыкла к нему. Кажется, что никуда и не уходила вовсе. Этот лес помню наизусть, лишь он прочно засел в моей памяти. Знаю его горький запах, его колкую прохладу. Будто не было, между нами, долгих лет расставания. Оттого он принимает меня как свою, дружелюбно распахивая острые еловые лапы. Узкая, почти невидимая тропа от животных ведёт нас точно к папоротниковой роще, ближе к дурным болотам, наверняка усыпанными в такую пору отравленной клюквой. Ещё издалека аромат манит сорвать, ощутить яркий свежий вкус ягоды, лопающейся во рту, а затем так же быстро уснуть,чтобы уже никогда не проснуться вновь. Когда змеи поселились здесь, армия северных птиц несколько недель плутала по лесу в поисках их логова. Их истощённые запасы с каждым днём становились всё скуднее, а измождённый ум наталкивал только на одну мысль. Мысль о запахе еды, что сводила с ума от голода. Кира потеряла много своего народа в этих гиблых местах. Почти всё, что растёт здесь,приносит смерть. Но даже во тьме есть свет, и свет этот озаряется сиреневым вереском, цветущим над жёлтыми лучами. На этой поляне всё иначе. Трава, что ковром расстелена вокруг ещё лоснится длинной гривой, цветёт несмотря на скорое наступление зимы. Вереск полон сока. И тепло. Необычайная, тёплая погода царит в этом месте.