Марта сделала отметку в своём планшете.
— Как ты думаешь, если бы не пример родителей, ты бы решился пойти на это? — осторожно произнесла она.
— Трудно сказать, — уклончиво начал Фредерик. — Возможно, пример родителей и оставил на мне некий отпечаток, но я так же прекрасно осознаю, что тогда в семнадцать я мог остановиться и хотя бы просто подумать, засомневаться в правильности своих поступков. Но я этого не сделал, поэтому все мои поступки до и после встречи с Розалин результат только моего собственного выбора.
Почему-то после его слов Марта едва удержалась, чтобы не скривить лицо, но вместо этого она попросила:
— Если сможешь, расскажи подробнее о своём детстве и юношестве.
— Для чего? — безразлично бросил Фредерик.
— Для лучшего понимания того, с чем тебе пришлось столкнуться, для выявления всех деструктивных установок, впитанных тобой с воспитанием как в семье так и в социуме…
— Я сын бывшего главаря самой страшнейшей мафиозной группировки за последние сто лет, — прервал психиатра Фредерик, взглянув ей прямо в глаза. — По вашему, в моей жизни могло быть хоть что-то не деструктивное?
На его губах играла насмешливая полуулыбка, но в глазах застыла грусть. Марта никак не отреагировала на его едкое замечание, ибо её цель была кристально ясна — за несколько сеансов понять, кто сидит перед ней, тяжёлый психопат, или человек, с которым ещё была возможность проработать практические и вербальные проявления его тёмной стороны. Однако пока в этот самый момент она была настроена слишком скептически.
— Тогда, если захочешь, расскажи о том моменте, когда ты обнаружил тело матери, — попросила Марта, делая новую пометку в планшет.
— Хотите узнать, что я почувствовал тогда? — с деланным безразличием вопросил Фредерик и тут же с какой-то надрывностью добавил: — А что ещё может почувствовать человек, потерявший своего близкого? Боль, отчаяние, неверие в произошедшее…
Ответ был слишком расплывчатым, чтобы можно было сделать по этому вопросу хоть какой-то вывод. Обычно подобными общими фразами и заезжими выражениями отвечали тяжёлые психопаты, которые на деле не могли испытывать какие-либо чувства, в том числе сожалеть о чём-либо, испытывать горечь утраты или сочувствовать. Изучив этику чувств и эмоций обычных людей, такие психопаты с лёгкостью могли сыграть то или иное чувство, вплоть до привязанности, ибо были по-жизни актёрами, но отличие состояло в том, что в их случае всё было слишком поверхностно. Никто из психопатов никогда не мог рассказать о чувствах под глубинным взглядом, только если это не касалось их болезненно-извращённых идей.
Однако, подобные общие фразы так же могли свидетельствовать и о нежелании пациента погружаться в то, что представляло для него болезненную рану.
— Ты был очень близок с матерью? — обходным путём начала пробираться Марта сквозь тёмный лес души бывшего мафиози.
— Вовсе нет, — глухо ответил Фредерик, опуская взгляд в сцепленные перед собой руки. — Мама не признавала меня. Сказать почему точно даже не могу, но есть догадка о том, что я ассоциировался у неё с отцом.
— Почему ты так решил?
— Мне кажется она ненавидела меня…
Фредерик произнёс эти слова с сомнением, но словно между строк мелькнула яркая уверенность, и Марте вдруг показалось, что в его жизни произошло нечто такое, что закрепило в его сознании именно это чувство.
— Были инциденты? — осторожно вопросила Марта, внимательно наблюдая за реакцией Фредерика.
Погружаясь в воспоминания далёких дней, бывший мафиози некоторое время молчал, но после очень тихо ответил:
— Мама пыталась убить меня.
Теперь Марте пришлось выдержать паузу. Каким бы блестящим психиатром она не была и сколько бы лет не проработала в бюро даже с очень сложными пациентами, она по-прежнему оставалась просто человеком, которому порой было трудно отбросить лишнее сочувствие, которое мешало в такие моменты здраво судить.
— Сколько тебе тогда было лет? — в следующее мгновение ровным голосом спросила Марта.
— Пять, — пусто отозвался Фредерик и вдруг усмехнулся. — Самое странное, что я почти ничего не помню за тот период жизни, но этот момент помню даже слишком отчётливо.
— Ты уверен, что это была именно попытка убийства? — уточнила психиатр. — В таком малом возрасте вполне нормально, что мозг мог что-то напутать…
Фредерик чуть развернулся и, разорвав пуговицы на рубашке, припустил на плечах, оголив спину на которой красочно обрисовывались несколько ран от пулевых ранений, и на их фоне яркой полоской выделялась одна едва заметная длинная полоса — бывшая рана сделанная явно ножом.
— До тринадцати лет я думал точно так же, и даже обвинил отца в том, что он специально не разрешает мне видеться с матерью, пока он не показал медицинское заключение о моём тогда состоянии и о психическом состоянии матери, — безжизненно сказал Фредерик и быстро набросил рубашку. — Но даже тогда я не поверил, пока своими методами не выяснил истину.
— Хорошо, — делая очередную пометку, произнесла Марта и вновь взглянула на бывшего мафиози. — Зная правду, ты испытываешь какие-нибудь отрицательные чувства по отношению к матери?
— Имеете ввиду ненависть? — безразлично спросил Фредерик. — Нет, не испытываю. Я просто не понимал, почему она так поступила, но все мои вопросы отец проигнорировал, а попытки поговорить с матерью пресекал. Только в семнадцать, в тот день, когда я заявил о своём намерении жениться на Розалин, я вновь увидел маму, но она отказывалась оставаться со мной наедине. Поэтому сейчас я могу строить только догадки, но думаю они не далеки от истины.
Марта, как бы не старалась оставаться бесстрастной, не смогла не почувствовать укол сострадания в самом своём сердце. Никто из людей, кроме тяжёлых психопатов, для которых психиатрия до сих пор ищет шанс научиться хоть толике эмпатии — главной составляющей для нормального существования в социуме — не желает для себя подобной судьбы, когда твою личность ломают и выбрасывают, как ненужную игрушку. Самое страшное, когда это делают родители, которые являются для собственного ребёнка именем бога на устах, целой вселенной. В идеале родители должны быть принимающими и безусловно любящими хотя бы своих детей, тогда эта любовь становится фундаментом для нормального существования в этом мире и шансом построить с кем-то здоровые близкие отношения. Так было у Морган с Робин, ведь, несмотря на преступные годы, что они провели после смерти родителей, сейчас они оказались более способными к отзывчивости, пониманию чувств других, к дружбе и нежности, что дарят в достатке хотя бы друг другу.
Но Фредерика сломал собственный отец, который воспитывал его как своего приемника, и мать, столь же сломанная разбитая вдребезги женщина, что пыталась убить маленького сына в страшном помутнении, Марта, как психиатр, была в этом уверена. И никак после подобного детства человек не сможет быстро осознать собственных ошибок, что сделал он даже не потому, что так хотел, или потому, что получал от этого наслаждение, а потому, что не был научен жить и действовать иначе. Самым страшным для всех юных пациентов Марты был момент, когда они после продолжительной терапии начинали именно осознавать весь пережитый ими ужас. Многих это ломало настолько, что они заканчивали жизнь самоубийством в стенах этого бюро. Многих ломало так, что они неделями и месяцами проводили в жутких истериках и помутнении рассудка, потому что наконец-то начинали не только понимать всю прожитую ими жесткость, но и собственные поступки, и причинённую их руками боль другим, и, главное, начинали испытывать сострадание к себе самим. Лишь после долгих сеансов приходило принятие, а после появлялась возможность на исправление собственных сломов, на зализывание страшных душевных ран, и на то, чтобы вновь взрастить жестоко обломанные крылья некогда чистой детской души.