Отчаянно вскрикнув, Галка подалась назад. Исчезли летний луг и пряный цветочный аромат, пропали стрекозы и клевер. Остался только матерый волчара, грязно-серый, как небо, как земля под ногами, как все вокруг. Наклонив лобастую голову, он следил за Галкой немигающими желтыми глазами. Масивные челюсти зверюги сжимали перебитую ягнячью шею. Аккуратно, почти нежно, так, что всего несколько капель крови запятнали вытянутую морду. Здоровенные острые уши подрагивали, и Галка с удивлением заметила, что в левом у волка болтается тяжелое золотое кольцо. И почему-то эта маленькая деталь показалась ей страшнее даже, чем желтые клыки длиной с палец.
Месиво из грязи, снега и ледяной воды неприятно обожгло руки. Поняв, что стоит на четвереньках, Галка испытала такой дикий, иррациональный страх, что, забыв обо всем, заорала что было сил. Чувствуя, как от напряжения трещат мышцы на спине, как противоестественно выгибаются суставы, через боль, через крик она все же поднялась во весь рост. Только тогда, наконец, решилась посмотреть вниз. Руки как руки… а пальцы, должно быть, просто замерзли, вот она их и не чувствовала… Все вокруг перестало казаться гигантским. Деревья стали ниже, и даже волк немного уменьшился. Совсем немного. На миг Галке показалось, что в желтых глазах мелькнуло сожаление. Но уже в следующую секунду волк скрылся за амбаром, унося в пасти зарезанного ягненка.
– Пашка! Пашка, у тебя волк безобразничает!
Лиля откровенно потешалась, ничуть не переживая, что где-то рядом бродит опасный хищник. На крики из-за амбара выскочил невысокий крепкий парень, кучерявый, черноглазый – цыган цыганом. Да еще эта золотая серьга в ухе…
Чувствуя, как подкашиваются ноги, Галка изо всех сил впилась ногтями в ладони. Не отрываясь, она смотрела на эту проклятую серьгу, думая об одном: только бы не упасть. Не коснуться земли руками. Не встать на четвереньки. Потому что тогда уже может не хватить сил на новый рывок. Потому что тогда…
– Ах ты ж сучий хвост! – громко, но как-то неискренне выругался парень. – Ягненка утащил, сволочь серая! Ну, зараза, попадешься ты мне… с двух стволов башку разнесу!
– Пашенька, а я к тебе гостью привела, – невинно пропела Лиля. – Не посмо…
– Посмотрел уже, – огрызнулся Пашка. – Век бы не видеть… Мне вообще сейчас не до вас, клуши вы этакие! Этот живоглот мне опять все стадо перепугал!
Причитая и вяло матерясь, Пашка разглядывал крупные отпечатки волчьих лап. Овцы уныло топтались вокруг, тычась мордами в карманы пастуха. Кажется, они даже не заметили, что в загоне побывал серый хищник. Им было не страшно, в отличие от Галки, которая уже еле сдерживалась, чтобы не рвануть отсюда со всех ног.
– Лиля, – хрипло выдавила она, – Лилечка, милая, давай уйдем… Сейчас же… Пожалуйста. Я не хочу. Это не мое место…
Она ожидала, что язвительная панкушка срежет ее жестокой шуткой или едким замечанием, но та лишь кивнула. Но все же перед уходом не удержалась:
– Паш, у тебя это… – Лиля как бы невзначай потрогала свои щеки. – На лице…
И расхохоталась, глядя, как Пашка воровато стирает со щеки начавшие подсыхать капельки овечьей крови. Этот искренний смех заразил Галку, вдохнул в нее силы. Оставив за спиной ферму, глупых овец и застывшего в недоумении пастуха, девочки, хохоча в голос, вернулись на дорогу. Здесь Лиля оборвала смех, вновь став серьезной и собранной.
– Почему именно тут? – требовательно спросила она. – Как ты поняла, что это не твое? Чем это место хуже других?
– Всем, – честно призналась Галка. – Самое ужасное место.
Впервые она поежилась не от холода. То, что могло случиться, но, к счастью, не случилось, морозило ее куда сильнее. До самой души.
– Везде и всегда все предлагают выбор. Учиться или оставаться дурой. Жить или умереть. А здесь ты либо живое мясо, либо мертвое. Это не выбор, когда ты в любом случае – несвободное, глупое мясо.