Он уже чувствовал запах гари, в горле першило, а глаза начали слезиться. Он попытался двигаться быстрее, но узкий коридор, местами резко поднимавшийся, тормозил его намерения. Через некоторое время ему уже было трудно дышать, но света впереди не было. Наконец он нащупал угол стены. За резким поворотом коридор стал немного шире. Слегка передохнув и откашлявшись, он двинулся дальше.
Наконец он нащупал шершавую дверь. Осторожно приоткрыв её, он высунул голову наружу. Тёмную ночь освещали отблески костров, пылавших на территории поместья. Присмотревшись, Бертран заметил два пылавших столба с привязанными к ним Гильомом и Сарой. Сара что-то яростно кричала на еврейском языке, а Гильом только задыхался и откашливался. У его ног Бертран увидел встречавшего его Матье. Рядом с ним в разорванной сутане на коленях стоял настоятель из Жеводана, отец Жюстин. Он часто крестился и кричал окружавшим его людям:
- Я настоятель из Жеводана! Я человек церкви! Вы не имеете права меня убивать! Я прокляну вас и ваших детей! Освободите меня сейчас же!
Бертран усмехнулся.
- Чернь – толпа. А толпа – глупа. Они слушали только этого фанатика, Филиппа Нуартье. А ты привёз к ним очередных дьявольских слуг, как орал этот помешанный. Вот они и рассвирепели. Зря ты кричишь и угрожаешь. Они всё равно убьют тебя.
В подтверждение его слов к отцу Жюстину подскочил бородатый детина с топором и громко заорал, замахиваясь:
- Да свершится правосудие божье! – и с размахом снёс голову настоятелю. Та запрыгала по земле к костру Сары. Та, задыхаясь, снова что-то заорала. Её одежда уже пылала, искры разлетались в разные стороны, подпаливая волосы. Она уже не ругалась, а кричала от боли, пытаясь вырвать столб, к которому была привязана. С громким хлопком разорвались верёвки, которые держали Гильома, и несколько пылавших брёвен выкатилось из костра. Тело Гильома, задохнувшегося от дыма и наполовину обгоревшего, сложившись пополам, упало в пылавшие брёвна.
Некоторое время Бертран наблюдал за огненным спектаклем. Затем, втянув голову внутрь, он попытался сесть в узком коридоре. Ободрав зад и спину, он кое-как расположился перед дверью, вытянув ноги в сторону коридора, из которого пришёл. Он внимательно прислушивался к звукам снаружи и внутри, изредка пытаясь разглядеть что-то в щели грубо сколоченной двери.
* Деспозины – по одной из существующих версий прямые потомки Иисуса Христа и Марии Магдалины. Считается, что первыми королями франков были именно деспозины из династии Меровингов.
Часть шестая. Глава шестая
Глава шестая
Занимавшееся солнце пробудило его через щели двери. Очнувшись, Бертран попытался размять затёкшее тело. Любое движение отдавалось болью. Промаявшись некоторое время, он через дверь пытался разглядеть, что происходит снаружи. От дыма нестерпимо болела голова. И першило в горле. На площадке перед домом было тихо, и Бертран рискнул открыть дверь. Осторожно он высунул голову и огляделся. Сам дом представлял собой груду обгоревших камней. Оконные проёмы зияли чёрными дырами, в некоторых из которых болтались разорванные занавески. Вся площадка была усеяна обломками обгоревшей мебели и битого фарфора. Недалеко дымились костры. Бертран насчитал их четыре штуки. «Значит, кроме Гильома, Сары и Матье был ещё кто-то, кого я не видел», - подумал Бертран, осторожно выбираясь наружу. Ссадины на его теле местами кровоточили, а разорванная одежда не спасала от утреннего холода. Поёживаясь, Бертран прошёлся по площадке. Обугленное тело Гильома ещё дымилось в своём костре. Из обгорелого тела Сары было вырвано сердце. Голова настоятеля из Жеводана, отца Жюстина как почётный трофей, лежала у её ног. Само безголовое тело лежало рядом, разорванное вилами, изрубленное топорами и исколотое ножами. Виктор, бедный слабоумный урод, орудие чужого безумия, был искромсан настолько, что от него осталось кровавое месиво, в котором не разобрать, где руки, где ноги. Сам Филипп Нуартье, безумный фанатик, жертва семейного проклятия, заваривший всю эту чудовищную историю, был благоговейно положен на ложе из камней. Его безумные глаза были закрыты, а лицо приобрело выражение благообразной пристойности. Бертран усмехнулся: «Толпа глупа», - пробормотал он и огляделся. Вокруг никого не было. Бертран вынул нож и подошёл к Филиппу Нуартье. Задрав рясу, он одним резким движением отрезал ему яички вместе с членом. Затем, не удосужившись рясу одернуть, он запихнул отрезанное ему в рот. Подумав, он вонзил нож ему сначала в один глаз, затем в другой. Удовлетворённый, он вытер о его сутану нож и сказал:
- Это тебе за ложь. Ребячество, конечно, но мне бы хотелось видеть рожи этих деревенских олухов, когда они придут хоронить своего обожаемого священника. Стоило бы написать ему эпитафию, но я и так задержался. Её чего доброго и меня сожгут. Пора уносить ноги. Если уж здесь дворянство перестали уважать и бояться, то чего ждать в Париже? Пора поискать другую родину, пока всё не утихнет.