Последние слова он произнёс с лёгким презрением. Это был человек средних лет, служивший презираемому им Людовику XVI и во время революционной смуты поддерживавший жирондистов. Он не любил Робеспьера и Мюрата, он стал презирать Дантона, разочаровался в революции, видя, во что она вылилась после казни низложенного ничтожного короля, устал от якобинского террора и диктатуры и коррупции Директории, и теперь, умудрённый опытом, он ничего не ждал от консульства. Новая конституция, введённая Первым консулом Бонапартом, заставила его внимательнее присмотреться к этому невысокому человеку с редкими вечно прилизанными волосами. Ещё во время осады Конвента роялистами в октябре 1795 года он заметил этого офицера. Заметил, как растерянные войска под его руководством, слаженно действуя, разогнали угрожающую толпу. О, что такое толпа, ординарец Жан Мишеле знал. На его седеющих висках остались отметины от дубинок, пуль и вертелов парижан, которых он в составе Национальной гвардии пытался привести к порядку. Он знал мощь разъярённого народа, который в один день снёс твердыню Бастилию, много лет служившую символом, оплотом и гарантией королей. Даже глуповатому Людовику в конце концов, стало ясно, что с разрушением Бастилии разрушился прежний мир. Что нет больше монархов, помазанников божьих, что нет восторженного народа, обожающего своего повелителя. Пришло новое время. Потоп, которого не страшился предшественник казнённого короля, поглотил тогда Францию. Потоп из крови. Десять лет смертей сменились горой бумаг. Нет, войны не закончились. Они не закончатся никогда, пока жив хоть один человек. Однако финансы, из-за недостатка которых собственно и началась смута, благодаря грамотному построению налоговой системы, постепенно увеличивались. Всеобщая воинская повинность обеспечивала бесперебойную поставку солдат. Бонапарта любили в своей стране и боялись вне её. Его воинская слава, пока ничем особенным не подтверждённая, бежала впереди него. Всё это вместе взятое заставило Жана Мишеле, не ждавшего от жизни вообще и от Франции в частности, ничего хорошего, служить простым ординарцем у Первого консула. На самом деле он стал уже чем-то вроде доверенного лица у вечно занятого делами правителя. Письма солдатских матерей и вдов, просьбы бывших аристократов и декреты нынешнего правительства, прежде чем попасть к Первому консулу, проходили через него. Он не любил аристократов, во время революции бежавших из страны или прятавшихся как крысы в норах. Его постепенно стали раздражать слезливые письма детей, вдов и матерей, которые, обращаясь к консулу, умоляли его не оставить «родственников людей, воевавших за него». Пенсии, пособия, назначенные консулом на заре его правления, теперь тяжким бременем лежали на Жане Мишеле. Слишком многие хотели получить деньги за «участие в революции», и всех их надо было проверить. А декреты, указы и прочая писанина правительства, которая часто была просто тратой бумаги – не должны были лишний раз отрывать консула от главного, от его проблем со всей Европой, ещё державшейся за монархию и в Первом консуле видевшей узурпатора трона Бурбонов.
- Он не сказал, что именно ему надо? – Консул, откинувшись на стуле, бросил на бумаги перо. Тёмные кляксы заляпали исчёрканную заметками бумагу.
Жан Мишеле слегка вздрогнул и очнулся от своих мыслей.
- Он сказал только, что его сообщение настолько важно, что он будет приходить до тех пор, пока ты его не примешь.
Революционная свобода ещё не выветрилась из Пале-Ройяля и Тюильри, где они находились. И обращение на «ты» не коробило консула. Взяв в пример патрициев древности, он перенял и их обращение. Лишь став императором, Наполеон ввёл придворный этикет, впрочем, не такой уж строгий и сложный, как при прежних королях.
- Сообщение. - Наполеон презрительно улыбнулся. – Все их сообщения не стоят и той грязи, по которой они доносят их до меня. Зато взамен они всегда требуют одного: восстановления себя в правах на свои владения. Всё это было и будет, пока жив хоть один прежний аристократ.
Наполеон потёр переносицу.
- Однако он пришёл в восьмой раз?
- Да. Он приходит каждое утро в десять и уходит с наступлением темноты. И это только те визиты, о которых я знаю.
- Вот как, Мишеле? – Наполеон улыбнулся. – В этом здании есть что-то, что тебе неизвестно?
- Да, консул. Наружная охрана говорит, что похожий человек около месяца пытался пройти внутрь. Но его не пускали из-за подозрительного вида.
- Вот как? – Наполеон равнодушно перелистывал бумаги, принесённые Мишеле.
- Да. Лейтенант сказал, что он слишком был похож на обедневшего аристократа.
- И что же случилось потом? – Голос Наполеона не выражал ни эмоций, ни какой-либо заинтересованности.
- Потом я наткнулся на него, когда уходил домой.
- Ты всё ещё ходишь пешком?
- Я не барон, не граф, чтобы ездить в карете, - пробурчал Мишеле. Его задевало, что настырный незнакомец, заинтересовавший-таки его, никак не заинтересовал консула. Впрочем, беседовал с этим человеком не он, а его всего лишь ординарец.