Глаза у девушки слегка потеплели.
- Я просто хотела его, а он не устоял. Потом у него в башке что-то переклинило, и он стал в церковь ходить. Потом перестал вообще оттуда вылезать. Потом католичество принял. Как Союз рухнул, расплодились и католики, и буддисты. Кого только не было! Словно специально у дверей ждали. Или у "железного занавеса", когда он упадет. Ну, а потом объявил, что идёт в семинарию, а после в монастырь простым монахом. Однажды он приезжал к нам. Агашке тогда лет пять было. Он её увидел и долго говорил с матерью. Она орала на него как резаная. Ещё, когда он, обвешанный крестами и ладанками с мощами, стал в католическую церковь бегать, мать начало от него тошнить. А теперь она просто видеть его не могла. Он после того разговора с ней пришёл ко мне и сказал, что дочери в этом мире будет трудно, что он её забирает. Всё время, пока он был у нас, он её по церквям таскал. Любым. И католическим, и православным. Как еще в синагогу или мечеть не затащил, не знаю. Она и согласилась уехать. Скорее всего, он определил её в католический женский монастырь
Она замолчала, внимательно глядя на него. Казалось, он её не слышал. Его взгляд скользил по её лицу, волосам, груди, животу. Она снова опрокинулась на спину. Волосы образовали вокруг головы облако. Из-под прищуренных глаз она следила за ним. Затем, медленно облизнув губы кончиком языка, она, как бы невзначай, провела рукой по груди. Из горла Бориса вырвался не то стон, не то хрип и, сорвавшись с места, он приник к её губам. Его рука лихорадочно прошлась по её груди и наткнулась на пояс джинсов. Она помогла ему расстегнуть их, не отрываясь от его губ. Через минуту джинсы, блузка и лифчик полетели на пол. Лихорадочными движениями Борис расстёгивал свои джинсы. Скоро совершенно обнажённые они в сладкой борьбе перекатывались по обширной кровати. Через некоторое время сладкие стоны и вскрики сменились протяжным рыком и они, расслабленные, откинулись на подушки, тяжело дыша.
Часть одиннадцатая. Глава пятая
Глава пятая
Тишину нарушил мелодичный перезвон часов, стоявших где-то в темноте. Свечи давно уже погасли, и тьму рассеивал только свет луны, мягко лившийся из окна. Часы, закончив ворковать, пробили одиннадцать.
- Пора вставать, - томно произнесла Катя, потянувшись под лёгкой простынёй. Сдвинувшийся уголок приоткрыл удовлетворённо упокоившееся естество Бориса.
- Так не видно же ни черта, - буркнул он, сев на кровати.
- И что? – Катя легко спрыгнула и пробежала босыми ногами к двери. – Питер! – крикнула она. – Свет!
- Ты что? – Борис непроизвольно прикрыл простынёй член и изумлённо уставился на Катю. – Прикройся!
Но она не обратила внимания на его слова, нетерпеливо притоптывая босой ногой у двери, пока бесстрастный Пьер зажигал свечи в комнате. Он шёл от одного канделябра к другому. Казалось, темнота и сумрак ему совсем не мешали.
Закончив со свечами, он встал напротив Кати в ожидании приказаний.
- Иди, - произнесла она. – Жди. Мы сейчас приведём себя в порядок. Ты проводишь нас на ужин.
Пьер, так же без слов, без выражения, без эмоций вышел в тёмный коридор. Борис смотрел на всё это молча. Его способность удивляться была на пределе. Постепенно его стала одолевать злость.
- Что ты вытворяешь? – зло спросил он. – Может он и слабоумный, но глаза и член у него есть. Что ты хотела этим доказать?
- Глаза у него есть, - придушенно произнесла Катя, роясь в шкафу с одеждой. – А вот насчёт члена… - Она посмотрела на Бориса. – Это голем. Ему без разницы, в чём я. Хоть голая, раздвинув ноги, на кровати.