Увы, маги не умирали насильственной смертью. Отсылать ее прочь, подальше от Дарисдора, было опасно. Можно было, разумеется, пытками разрушить ее рассудок и отослать, тогда бы она уж точно никому не сболтнула ничего лишнего, но этому плану отчего-то воспротивился Эшфиет, оправдывался перед женой он тем, что, если бы народ узнал о таком жестоком обращении к ребенку, пусть даже к ребенку-магу, могли бы начаться излишние недовольства, а в свете последних событий в империи, это могло бы еще больше навредить.
Было решено запереть Гниль в тайном зале среди катакомб под Дарисдором. Некогда в нем долгие годы проводила свои жестокие опыты над людьми и магами Амелиасса, и с тех пор магические силы в том месте отчего-то не работали.
Заперли Гниль там в полной темноте и лишь раз в месяц проверяли, на месте ли она, и подкидывали буханку черствого хлеба. Маги могли выжить без еды, но чувство голода преследовало их так же, как и людей. Годы в темноте, жажде и с вечно болящим из-за голода животом… Хлеб не усмирял этот голод.
А еще крики. Непрекращающиеся крики боли ныне уже мертвых людей и магов. Эхо страданий тех, кто давным-давно попал в руки императрицы Амелиассы.
Кости этих мертвецов устилали пол словно странный колючий ковер, сквозь который прорастали странные низкие деревья, не нуждающиеся ни в воде, ни солнце. Иногда от невыносимого голода Гниль ела их листья и ветки.
С каждым годом девушка всё лучше видела в темноте, одновременно что-то удушливое, ледяное проникало под ее кожу, заполняло сердце, изменяло силы, что сдерживались в этом зале. Девушка часто называла это чувство «соседкой».
Чувствовала Гниль и как постепенно умирала, не выдерживая этой странной заражающей ее соседки, что была заперта вместе с ней.
Больше всего девушке хотелось увидеть хотя бы раз солнце. И ей повезло. В четырнадцать лет, в очередной раз изучая каждый уголок зала, она смогла найти рычаг, что открывал дверь в скрытый туннель.
В туннеле было множество развилок, но ни одна из них не вела на свободу. Все они заканчивались, упираясь лишь в стены. Но… на уроне глаз, на каждой из этих тупиковых стен располагалось по нескольку небольших щелей в разных местах. В щели даже боком нельзя было просунуть палец. Однако через них можно было увидеть комнаты, заставленные мебелью, но в которых никто не жил. Шторы во всех них были плотно закрыты, однако тоненькие лучи солнца всё равно сквозь них пробивались.
Так у Грязи появилось развлечение, а именно: наблюдение за пустыми комнатами. Иногда в комнаты заходили люди, прислуга если быть точнее. Но приходили они ненадолго, спешно убираясь, они вновь уходили прочь. Гниль боялась пытаться с ними говорить, они могли рассказать обо всем ее родителям, и тогда те забрали бы у нее эти маленькие окошки с видом на кусочки свободы.
Что до сил… Гниль пыталась их использовать, но тело тут же пронзала боль от той соседки, живущей под ее кожей.
Впрочем, это не огорчало девушку, она радовалась этим новым местам для изучения, а однажды… в одной из комнат поселили юношу. Наблюдать за ним было интереснее всего. Даже интереснее, чем, когда она нашла эти туннели.
Ей хотелось видеть каждое его движение, но, увы, в комнате он находился редко. Впрочем, Гниль готова была терпеть эти долгие моменты разлуки, лишь бы только он всегда возвращался обратно.
Но как-то раз юноша не вошел в комнату своей спокойной походкой, его грубо втолкнул внутрь чем-то разозленный старик с тростью, за которым тут же зашли несколько мужчин-слуг.
Старик долго кричал юноше, что тот его чем-то подвел, а затем… один из слуг передал ему кнут, а двое других схватили спокойного юношу под руки, разворачивая его спиной к старику.
Он не кричал, но по лицу было видно насколько сильно ему было больно, но он отчего-то продолжал упрямо сжимать челюсти.
Грязи хотелось как-то помочь ему, но одновременно она всё также боялась, что кто-то узнает, как она бродит там, где не должна.
Впрочем, вскоре юношу отпустили, и тот устало упал на пол. Слуги и старик ушли.
— Тебе больно? — не выдержав громко крикнула Гниль, и юноша тут же, морщась от боли, сел, напряженно смотря в ее сторону.
— Кто здесь? — спросил он, доставая откуда-то из сапога нож.
— Пожалуйста, не рассказывай никому обо мне. Если папа и мама узнают, что я покидаю зал, они закроют эти туннели, — испуганно забормотала девушка.
— Тебя плохо слышно, — снова морщась, начал подниматься на ноги собеседник.
Всё еще крепко сжимая нож, юноша чуть пошатываясь направился в сторону стены, за которой стояла Гниль.
— Значит мне не мерещилось, будто кто-то следил за мной…
— У меня больше нет других развлечений, — внезапно для себя пожаловалась собеседнику девушка, еще сильнее прижимаясь ладонями к холодной стене, лишь бы только видеть его еще лучше. — Мне даже здесь запрещено находиться. Я должна всегда оставаться только в своем темном зале.