Ещё раз бросив взгляд на деревенскую улицу, и слегка позавидовав гуляющим и веселящимся людям, Евгений зашёл в дом. Здесь уже с неделю, наверное, было не топлено, и чувствовался тот самый тухлый запах тлена и сырости, присущий старым деревенским домам.
Достав из холодильника тарелку с нарезанной колбасой и сыром, он поел, совершенно без аппетита, запив еду стаканом тёплой дешёвой газировки. Взгляд его упал на початую бутылку коньяка, молнией метнулось в голове желание выпить, но тут же угасло — завтра рано вставать, и ехать на машине домой, в город....
Тишина давила, тёмный дом, казалось, разговаривал с ним... Евгений включил старый пузатый телевизор, который он покупал в далёкие девяностые годы на первую зарплату, и посидел, щёлкая каналами... Ничего не хотелось. Он не понимал, зачем он ездит сюда, в эту обитель темноты и печали, где каждый кирпич и тряпка напоминают об умерших родителях и его далёкой юности. Он не понимал, зачем он держит этот большой огород, постепенно всё равно приходящий в запустение. Он просто по инерции продолжал то, что делала его мать, но всё это было ему не нужно, и не по нраву, разве что как память... Но эта память причиняла боль...
Евгений выключил телевизор и лёг в нерасправленную кровать. Завтра домой. Завтра он сорвёт никому не нужного лука, срежет кабачок, наберёт поздних огурцов, ещё кое-чего и поедет домой. Но и там от него не убегут его мысли и его тоска. А пока оставим его отдыхать. Ему нужны будут силы. Не двадцать лет уже....
Елена
Елена приходила с работы, раздевалась, и включив телевизор, устало садилась на диван. Разрозненные обрывки мыслей, дневных мимолётных воспоминаний наполняли её разум, но среди них не было ничего цельного. Кроме острого чувства тоски и одиночества.
Старая полуслепая кошка выводила женщину из ступора, начиная тихонько и ненавязчиво лизать безвольно опущенную руку своим шершавым языком, прося вечернюю порцию еды. Ела она мало и не регулярно. Смертная тень уже нависла над животным. Светлана с ужасом думала, что будет, когда кошка умрёт. За четырнадцать лет женщина привязалась к ней, и не мыслила дальнейшей жизни без Лизки. Хотя... Человек привыкнет ко всему.
Привыкла же она к одиночеству. Муж всегда был занят на работе, появлялся поздно, перекидывался с ней парой слов, целовал, ел в своей комнате, сидя перед компьютером, и ложился спать. Обычно к этому времени засыпала и Елена. А иногда и нет. Все чаще она спала в зале, на диване, перед бубнящим всю ночь телевизором, а не в их холодной супружеской кровати, где они лежали отвернувшись друг от друга, оберегая свое личное пространство.
Иногда Елена просыпалась ночью и лежала, глядя в тёмный потолок, как будто видела что-то, ведомое только ей.
Вся жизнь проносилась перед глазами. Сквозь сон и дрёму, как сквозь закопчённое тёмное стекло, видела она маленькую школьницу, бегущую с огромным портфелем в школу по частному сектору пригорода, окутанного пылью и дымом заводов. Институт. Красивый умный парень, первая и последняя любовь. Вот он, сейчас храпит в соседней комнате. Уже 20 лет вместе. 20 лет... Бездна...
Дочка. Смысл жизни. Так быстро выросла. Так быстро повзрослела... Так быстро выпорхнула из родительского гнездышка, осиротила их. Сейчас она в столице, сладко спит в общежитии университета, и наверное ей невдомек, почему проводит долгие бессонные ночи её мать.
Сорок два года. Сложно перешагнуть через этот порог. Сложно понять и принять, что ты мама взрослого ребёнка, что ещё один этап твоей жизни закончен, а впереди... Впереди одиночество. Увядание. Старость. И мысли. О том, что всё имеет начало и конец. И птица счастья так легко упорхнула. Возможно, что и навсегда...
Ферма
— Ферму разбирають! — разнеслась весть по деревне.
Отец, едва взглянув на меня, коротко буркнул:
— Пошли.
Мы взяли большую тележку и потащили её за собой, скрипя большими ржавыми колёсами от сеялки по пыльной улице.
...Жаркий август 1997 года. Каникулы мои заканчивались, да и отчий дом уже начинал тяготить неволей. Отец как мог использовал дармовую рабочую силу в моём лице, пока она ещё не уехала в университет продолжать грызть гранит науки. Каждый вечер уставшим я едва заползал в дом, ел и заваливался спать, чтобы начать следующий день в огороде и хозяйстве. День сурка. А тут ещё хлеще.
Фермой местные называли совхоз, год назад обанкротившийся из-за случайности. Кто ж знал, что сгорит новенькое сенохранилище с итальянским оборудованием, на которое председатель с большим трудом взял кредит в банке под драконовские проценты. Тракторист трамбовал в ангаре сено, нещадно дымя неисправным дизелем. Искра из выхлопной трубы. Сухая трава вспыхнула как спички. Водитель едва успел выскочить из кабины.