Ты проходишь в зал. Телевизор, папина аудиосистема, тот же старый ковёр на полу. Ты безошибочно находишь пятно от просыпанной тобой 20 лет назад пудры. Его почти не видно. Но оно там есть.
В твоей комнате время остановилось. Те же обои, на которых ещё можно найти отметки от карандаша, где папа отмечал твой рост. Ты читаешь надписи на них. Десять лет, двенадцать лет, пятнадцать лет. Больше ты не росла. Кровать с любимым пледом. На спинке висит забытая тобой майка с феями Винкс, которую ты забыла положить в рюкзак, уезжая в универ.
Твой рабочий стол с учебниками и тетрадями за десятый и одиннадцатый класс. Но кое-где лежат и за пятый, и за шестой, и за восьмой классы. Шкаф с твоей одеждой. Игрушки. Твои игрушки... Твой старый компьютер, твои старые мобильники. У тебя появляется желание включить их, но ты понимаешь, что тогда совсем сойдешь с ума. Потому что эти двадцать лет превратятся в пыль, и ты откроешь дверь в прошлое. И возможно, навек останешься в нём...
Раздав еду, и кое что из одежды соседям, ты едешь домой и думаешь, что делать с квартирой. И решительно ничего не приходит на ум. Там вся ты. Всё твоё детство и юность, тщательно сохранённые. Для кого? Для тебя? Для твоих детей?
Вот и твой дом. Любимые лица мужа и дочки.
А потом ты видишь, как муж... Слёзы на твоих глазах... Как он измеряет рост дочки, и пишет на обоях её комнаты — десять лет. И ты понимаешь, что это начало конца...
Враг и Победа
Меня назвали Победа, что вполне соответствовало моменту — рождение моё пришлось на начало мая 1945 года, как раз на время, когда люди праздновали окончание большой войны, целовались и обнимались, со слёзами радости и горя на глазах. В этот радостный для всех миг, появилась на свет я, в сумраке железнодорожного барака за вокзалом, в окружении бабок повитух и двух нетрезвых вдовых соседок. Большой мир и не заметил, как крохотная девочка стала жить, судорожно суча ножонками, и оглашая рёвом вонючую темноту давно не беленой комнаты — разорённой стране было не до этого.
Всё моё детство прошло в этом глухом районе, уставленном убогими землянками и засыпухами, среди рабочей бедноты и разгульной вокзальной шпаны. Да и улица наша так и называлась — Завокзальная, змеившаяся между серых складов, путей, тупиков и ржавых стрелок. Я росла среди паровозных гудков, стука колёс на стыках, запахов сгоревшего угля, мазута, варёного картофеля и нечистот.
Несмотря на явную опасность наших трущоб, в просторечии именуемых Железкой, я обыкновенно гуляла совершенно одна — кому из местной шантрапы было дело до маленькой, бедно одетой девчонки с тряпичной куклой в руках, дочери молодого путейца и заводчанки, сутками пропадающих на работе. Наоборот, всем двором, кварталом, всей завокзальной блатной бандой меня старались уберечь от грязи и разврата задворок большого города. Время было суровое и голодное, страна выживала, строилась, залечивала раны... Родители сутками напролёт работали, но денег всегда не хватало, и жили довольно бедно и голодно, однако на судьбу не роптали — так жили все. Жили, как и во все времена — работали, учились, влюблялись, рожали детей. Ход жизни не останавливался ни на минуту. Днями шатаясь по улице среди путей, пыльных кустов и лопухов, я как-то набрела на странный длинный сарай, окружённый колючей проволокой, перед входом у которого всегда сидел караульный красноармеец, лениво прохаживающийся, и нехотя смолящий цигарку, криво сгоравшую на ветру. Красноармеец цыкал через зубы в траву под ногами, и жестом отгонял, показывая, что детям тут не место для игр. Вечером я робко спросила у мамы, что находится в этом сарае. Она осторожно оглянулась, и сказала что там ВРАГ, причём сказала таким ненавидящим и страшным голосом, переменившись в лице, что мне стало не по себе. Однако ж теперь увидеть врага стало моей навязчивой идеей, принимая во внимание упрямый дурной характер, доставшийся от разгуляистого отца. Да и в скучной серой жизни моей не так много было тайн и загадок, чтобы просто отпустить возможность раскрыть что-то неведомое. Однажды летним жарким днём, как и всегда, я гуляла. Осенью мне пора идти в школу, и это лето стало последним временем свободы и праздного времяпрепровождения. Неумолимая фотографическая память выдаёт худую, нелюдимую как зверёк, бедно одетую босую девчонку с грязной тряпичной куклой в одной руке, и с краюшкой засохшего ржаного хлеба, похожего на коровью лепёшку, в другой. Этот облик, увиденный как-то в зеркале окна железнодорожной конторы, я запомнила навсегда. И вот в таком образе я вылезла из кустов прямо на железнодорожные пути, где в это время проводились ремонтные работы, и нос к носу столкнулась с грязным измождённым человеком в рваном мундире и штанах. Из разорванных носков сапог торчали голые грязные пальцы ног, покрытые густым слоем грязи и пыли, но на худом лице сверкали глаза, показывая, что в этом полуживом теле ещё теплится жизнь. Это был враг. Я почуяла его инстинктом человеческого зверька. В одной руке он держал кирку, которая при виде меня выскользнула из руки, и звякнув, упала на щебень. Сделав шаг назад, я увидела, что привлекло его внимание — с голодной жадностью человек смотрел на краюху земляного хлеба, зажатого в моей руке. Он страдал от смертельного голода и крайнего измождения, и это было никак не скрыть.