Неожиданно, повинуясь какому-то непонятному порыву, я протянула ему хлеб, отдала прямо в грязные разбитые руки. Враг с жадностью схватил его, и уже было поднёс ко рту, но вдруг остановился, как будто вспомнив что-то, аккуратно, стараясь не просыпать ни крошки, разломил краюху, и протянул половину мне. С тех пор, как могла, я старалась приходить и кормить этого человека, в меру своих скромных возможностей. Я не знала, кто он был и что он натворил, за что его держали в этом сарае по крайней мере ещё год. Мне это было неизвестно тогда, но доброта, глубоко скрытая в моём сердце, при виде его, выплеснувшаяся наружу, не позволяла мне просто так бросить его. Он был враг для кого-то. Для меня же, ребёнка, он стал слабым человеком, который нуждался в помощи. А потом врага куда-то увезли. Сарай, где его держали, опустел. Я подошла, волоча куклу за рукав к распахнутым дверям. Там не было никого. В одночасье мир померк для меня. Я так привыкла быть кому-то нужной, кому-то небезразличной, что слёзы ручьём хлынули из моих глаз. Вытирая их и вылезшие сопли грязным кулачком, я вошла внутрь сарая и среди грязных вонючих нар увидела грубо сколоченную тумбочку, на которой что-то стояло. Это была маленькая фигурка, точная копия меня самой, искусно, с поразительной точностью вылепленная из хлебного мякиша. Я не знаю, умер враг или остался жив, больше я его не видела никогда. Мы расстались на перекрёстке жизни навек, и только фигурка, сделанная им тайком, в мгновения короткого отдыха была тем, чем враг смог отблагодарить меня за то, что я спасла его жизнь. Она осталась напоминанием о том, как этот человек сумел разбудить во мне доброту и человечность, которая навсегда осталась в моём маленьком сердце. Навсегда. До конца времён...
Чепушилки
Будильник громко и пронзительно зазвонил в тяжкой, пропитанной похмельными парами темноте. Он был как трубный глас демона, зовущий прямо в ад. И самое ужасное, что его никак нельзя было избежать.
Игорь Александрович, с трудом разлепляя слипшиеся веки, нехотя приподнялся со старого скрипучего дивана, застеленного давно не стиранными несвежими простынями, служившего в последнее время ему постелью, и пошатываясь, побрёл в ванную. День обещал быть очень тяжёлым, впрочем, как и всегда. С тех пор, как ушла жена, прихватив детей, он всё никак не мог прийти в себя, найти своё место в этом мире.
Унылая малооплачиваемая работа электриком на заводе не приносила никакого удовлетворения. Наоборот, с каждым прожитым днём укрепляла и так развившийся до небес комплекс неполноценности ко многим вещам — отношениям с женщинами, материальной обеспеченности, внешней привлекательности. А вишенкой на торте был, конечно же, кризис среднего возраста. Количество лет Игоря Александровича вплотную приблизилось к сорока, и то, что большая часть жизни прожита впустую и потрачена, в сущности, ни на что, добавляло дополнительных бонусов в копилку депрессии мужчины.
Единственными увлечениями Игоря Александровича на данном жизненном этапе стали дешёвый алкоголь из местного мини маркета и литературное хобби. Он писал стихи и поэмы, темой которых неизменно были предательство, ложь, низость женщин и одиночество, а позже выкладывал их на известном сайте для графоманов в надежде, что когда нибудь и на его стороне улицы появится фея счастья. Но увы...
Хоть по сайту и ходили легенды, что издатели замечали то одного, то другого автора и публиковали их, на поверку эти слухи оказывались полнейшими утками. Местные непризнанные дарования варились в собственном соку, и тратили своё время на бесконечную грызню между собой и обструкцию своих же произведений. Иногда Игорь Александрович думал что давно можно было объединиться, и за свой счёт издать томик стихов и томик прозы.
Естественно, в такой нервозной обстановке все против всех, Игорю Александровичу, и так имевшему мстительный дурной характер, да ещё снедаемому проблемами личного характера, пришлось выступать в привычном для себя амплуа- быть местным троллем и заводилой разборок на сайте. Он снискал грозную славу среди всех этих интеллигентишек, возомнивших себя не пойми кем, писавшим всякую ересь только от праздной скуки и желания прославиться, не испытывавшим ни душевного надрыва, ни полной гаммы страданий отверженного и непонятого одиночества на склоне лет. Всех этих графоманов Игорь Александрович презрительно-уничижающе называл чепушилки. Это казалось ему очень обидным и подчёркивающим их никчёмность.