Ракоци, продолжая стоять на коленях, вдруг ощутил в области живота сосущую пустоту.
— Великий государь… — заговорил было он и осекся.
Царский жезл, едва не срубив ему ухо, с грохотом покатился к дверям, царапая инкрустацию пола.
— Не сметь! — прогремел Иван. — Замолчи, иноземец!
Граф Зари дернулся, собираясь броситься на защиту посланника своего господина.
— Сидеть, — грозным шепотом приказал ему Ракоци, не сводя глаз с царя.
Стражники, стоящие за колонной с двуглавым орлом, подняли пики.
Иван привалился к резной спинке трона, дрожь его перешла в конвульсивные спазмы. Глаза властителя всея Руси закатились, в уголках губ вскипела слюна.
Из толпы бояр выбежал царевич Федор, лунообразное лицо его исказилось от беспокойства. Сронив с головы высокую шапку, он ухватил Ивана за бороду и принялся ее дергать, как веревку на колокольне.
Царица в голос рыдала, размазывая белила с румянами по щекам. Ближайшие к ней боярыни бестолково хлопотали вокруг, остальные застыли в оцепенении, прикрывая рукавами глаза. Все знали, что сильные потрясения чреваты бесплодием для женской утробы, и караульные сбились в шеренгу, чтобы отгородить от ужасного зрелища жен и родственниц наизнатнейших российских бояр.
Борис Годунов с Никитой Романовым вскочили со своих мест. Никита кинулся к Федору, Борис — к государю. Василий Шуйский остался сидеть, бесстрастно наблюдая за происходящим. Зал гудел, бояре привстали с лавок, многие озирались, не зная, что предпринять.
Стражники приблизились к трону, но сохраняли нейтралитет. Их командир, похоже, тоже не очень-то понимал, как надо действовать в такой обстановке. Он опустил заостренный конец своей пики и жестом велел сделать то же самое остальным.
Дюжий Никита Романов с немалой натугой оторвал царевича от отца. Тот извернулся, сдернул с головы Ракоци диадему и, блаженно заворковав, позволил себя увести. Борис Годунов с покрасневшим лицом пытался удержать государя на троне. Тот стучал пятками по полу и нечленораздельно мычал.
— Смею ли я предложить свою помощь? — улучив момент, спросил Ракоци. — У меня есть некоторая практика обращения с… нарушениями рассудка.
— Боже праведный и все архангелы, если можете, помогите хоть как-то, — взмолился Борис.
Ракоци, встав с колен, вынул из поясного кошелька пузырек.
— Это успокоительное, — сказал он Борису. — Облегчает страдания подобного рода.
Борис подозрительно покосился на склянку.
— Если там что-то иное, живым отсюда вам не уйти.
— Уйду, — сказал Ракоци с легкой улыбкой. — Как вы и как государь. — Он вынул из горлышка склянки притертую пробку. — Нам надо влить это снадобье ему в рот.
— Он захлебнется, — буркнул Борис, задыхаясь. Со лба его крупными каплями стекал пот.
— Не захлебнется, — заверил Ракоци. — Я проделывал подобное раньше, Борис Федорович. Все получится и сейчас. — Он замер, ожидая ответа, ничуть не смущаясь тем, что Иван принялся выть и плеваться.
Борис мрачно кивнул.
— Что ж, будь по-вашему. Но если батюшке вдруг станет хуже…
— Придержите ему подбородок, — невозмутимо посоветовал Ракоци, не желая тратить время на болтовню. Он ловко вставил в рот государя горлышко пузырька, тот захрипел, сглатывая тягучую жидкость.
Когда склянка опорожнилась, Ракоци отступил в сторону.
— Все, — сказал он.
Стражники, возбужденно сопя и косясь на Бориса, придвинулись к иноземцу, но тот их словно не замечал.
— Он не унимается, — пожаловался, не ослабляя хватки, Борис.
— Это пройдет, — уронил Ракоци, не сводя глаз с горла царя и следя за биением его пульса. Когда толчки сделались редкими, он кивнул и, отстранив жестом стражников, вновь встал на колени.
Царь Иван содрогнулся в последний раз, затем кашлянул и поднял руку, чтобы отереть себе рот. Его движения были неловкими, как у младенца.
— Господи милосердный, — пробормотал он.
По залу вновь прошел шепот, бояре усаживались на лавки. Тревога постепенно сходила с их лиц. Федор, отвлекшийся от игры с диадемой, громко расхохотался и ткнул пальцем в сторону трона.
— Дядя, отец очнулся, — сообщил он Никите. — Он очнулся, смотри!
Борис медленно выпрямился и в замешательстве оглянулся на Ракоци, затем вновь повернулся к Ивану.
— Батюшка, как ты?
Тот широко зевнул, потянулся.
— Господи! Все болит. Голова, жилы. Что это было, а? — Иван сел, оправил кафтан и уставился на свой кулак, все еще удерживающий берилл, потом медленно разжал пальцы. — Ах, какой камень! — вырвалось у него. — Прогоняющий мрак, чудодейственный, ни с чем не сравнимый! Луч, сияющий в нем, и впрямь походит на меч архангела Михаила. — Полюбовавшись камнем с минуту, он сел поудобнее и поднял глаза. — Ты угодил мне, венгр.
— Я рад, государь, — просто сказал Ракоци и добавил: — Эти слова для меня — великая честь.
Борис, внимательно за ним наблюдавший, дал знак стражникам отойти за колонну.
— И воздано будет по чести. — Иван, возвысив голос, обратился к собравшимся: — Сей человек весьма успевает в том, в чем нимало не успеваете вы. А посему с этих пор вам, как и всем моим подданным, надлежит относиться к нему как к самому именитому из бояр. — Он снова глянул на Ракоци. — Королю Стефану будет ведомо о твоих славных делах.
— Государь слишком милостив. — Ракоци поклонился.
Иван медленно встал на ноги, властно вздымая услужливо поданный ему жезл. Невозможно было представить, что лишь минуту назад он корчился в сильном припадке. Бояре смолкли, забыв закрыть рты, и в тронном зале установилась не нарушаемая ничем тишина.
— Ты сумел услужить мне, венгр, — громко сказал царь. — Горе тому, кто об этом забудет. Знай, твое усердие не останется без награды, и ты получишь ее, как только я решу, чем тебя одарить.
На этот раз Ракоци промолчал и только склонил голову, лихорадочно размышляя, как уклониться от обещанных милостей, ибо знал цену монаршей любви. Поднимая глаза, он перехватил взгляд Бориса, в котором светилось сочувственное понимание.
— Твой дар станет сердцем моей сокровищницы, — объявил Иван, снова садясь, и поманил к себе Годунова. — Забери у него укладку, Борис. Я сам положу в нее камень.
Тот, пока исполнял приказание, успел послать Ракоци еще один предостерегающий взгляд.
Иван заботливо огладил шкатулку.
— Тебя ждет воистину щедрое вознаграждение, — повторил почти шепотом он.
Ракоци, так и не придумавший, как уклониться от царских щедрот, вновь склонил голову.
— Мне ничего не надобно, государь. Служить двум таким великим правителям, как ты и король Стефан, уже само по себе и награда, и честь.
Упоминание о польском соседе вызвало на губах Ивана усмешку.
— Похвальное рвение, — кивнул иронически он и поерзал на троне, оглядывая перешептывающихся бояр. — Любому правителю лестно иметь таких слуг. — Царь усмехнулся еще раз. Тут на глаза ему попался царевич, все еще забавлявшийся с диадемой. — Тебе возвратят твою вещь.
— В этом нет необходимости, государь, — поспешно сказал Ракоци. — Царевич может оставить ее себе, как подарок.
Он хотел рассыпаться в завершающих встречу любезностях, но царь уже не глядел на него и говорил с Годуновым.
* * *Письмо Анастасия Шуйского к отцу Погнеру, написанное на греческом языке и доставленное последнему глухонемым челядинцем.