— Что ж, теперь у меня есть ориентир, благодарю, — Марвин не без труда отвёл взгляд в сторону: он и так глазел на неё неприлично долго.
— Но вы всё равно обещали показать мне наброски.
— Да. Идёмте.
В домишке, его временном пристанище, всё ещё было светло, и свечи зажигать не понадобилось. Леди Эшвуд с благодарностью кивнула, когда Марвин пододвинул к ней стул, но садиться не стала — отошла к окну с листами в руках.
— Очень интересные лица, — она перебирала наброски медленно, подолгу рассматривая каждый. — Как вы талантливы! Вы сами их придумали или… О! Постойте, но ведь это… это же леди Марш! — радость в её глазах была такой неподдельной, будто она действительно встретила старую приятельницу. — Какая она тут молодая!
— Я не помню её другой, — сказал Марвин. — Я сдал выпускные экзамены в академии, а через год уехал жить в восточную часть страны. Так вышло. Сэра Далтона Марша я тоже больше не встречал.
— И на его похоронах вы не были?
— Увы. Я находился слишком далеко, когда узнал. Мне бы пришлось добираться до города неделю или даже дольше.
— Может быть, к лучшему, — леди Эшвуд вздохнула, не отрывая взгляда от портрета. — Зато вы запомнили его живым. Леди Марш была сама не своя на похоронах. Мы… лорд Эшвуд и я… мы страшно переживали, что она отправится вслед за супругом или тронется рассудком. Но, кажется, всё обошлось. Теперь она живёт в деревушке в ста милях от Денсвилля, вы слышали?
Марвин покачал головой. О скоропостижной кончине сэра Далтона Марша он прочёл в газете ровно четырнадцать лет назад, но так и не сумел проститься с ним по-настоящему — ни в прямом, ни в переносном смысле.
Она положила листы на подоконник.
— А моё лицо вы запомнили достаточно хорошо, мистер Койн? Сможете написать его по памяти?
— Приложу все усилия, леди Эшвуд.
— Вот как? Но мне кажется, что вы на меня почти не смотрите. Знаете, — её платье прошелестело совсем рядом, — мне совершенно всё равно, где читать книгу — в библиотеке или здесь, у вас. Я могла бы просто сидеть, ну вот хотя бы на этом стуле, а вы бы спокойно работали над эскизом.
Предложение радовало, но отвращало. Переступив через смятение, которое отчаянно мешало мыслить, Марвин всё же решился высказать свои опасения.
— Мне бы не хотелось поставить вас в неловкое положение, леди Эшвуд.
— Каким же образом? — спросила она с тихим смешком.
— Люди увидят, что вы входите ко мне без прислуги и сделают ложные выводы. Люди, к сожалению, очень любят делать ложные выводы.
Леди Эшвуд приподняла брови.
— Вот вы о чём! Скажите, мистер Койн, вы действительно думаете, что кому-то здесь, в этом богом забытом месте и правда есть до этого дело?
— Лорду Эшвуду? — предположил он резче, чем планировал.
— Плохо же вы его знаете, — спокойно заметила она: ничто в ней не выдавало обиды или негодования. — Лорд Эшвуд выше предрассудков.
Марвин счёл за лучшее не ввязываться в спор. Если она считает, что в богом забытом месте (какая кощунственная формулировка!) можно поступиться правилами приличия, — пусть; кто он такой, чтобы запрещать хозяйке поместья заходить туда, куда ей вздумается?
Она вышла на крыльцо, но почти сразу вернулась.
— Я освободила вчера вашего сверчка, мистер Койн.
Это было так неожиданно, что он даже рассмеялся — каким странным показался ему звук собственного смеха! Сколько же лет он не слышал его — пять, десять или все двадцать?
— Не побоялись?
— Нет, я люблю живность. Однажды я подстрелила перепела… до сих пор не могу себе простить.
— Ну, это напрасно, — Марвин попытался представить её с ружьём в руках и не сумел.
Она ушла, пообещав вернуться наутро, а он снова лёг спать заполночь. Посреди ночи вдруг гулко хлопнула ставня; наверное, разыгрался ветер. Закрыв окно, Марвин прошёлся по комнате, а потом наскоро оделся и вышел на крыльцо. Он надеялся, что глоток свежего холодного воздуха уймёт странное волнение в груди, но оно нарастало, ритмично и неумолимо.
Нет, ни в коем случае не следует задерживаться здесь. Надо как можно скорее покончить с делом и вернуться в Норт-Брей. Может быть, взять с собой пару-тройку набросков на память. Впрочем — Марвин знал это наверняка — люди, хотя бы мельком коснувшиеся души, и без того возвращались в мысли с завидным постоянством. Избавиться от этих визитов полностью не получалось, но прежде он всегда находил утешение в труде: занятые работой руки были хорошим избавлением от тяжких дум.
Особняк Эшвудов в ночи казался монолитной тёмной глыбой; и только в окне на втором этаже горел слабый мерцающий свет. Марвин задержал на нём взгляд — тонкий женский силуэт легко угадывался сквозь тюль.
Куда же смотрела эта смелая тень, что желала увидеть? Она стояла на месте долго, долго — и Марвин сдался первым, скрывшись в чернёной сумраком гуще сада. Радуйся во искушениях, проговорил разум где-то слышанные слова, радуйся во искушениях, которые были допущены тебе: при посредстве их приобретается духовный плод.