— Это не то, о чём вы подумали, — леди Эшвуд наконец высвободила руки и поднялась с кресла. Марвин поднялся тоже. Он, разумеется, не ждал никаких объяснений, зато теперь пугающая двойственность чувств внутри ушла. На душе стало плохо, просто плохо. Но если плохо не только ему одному?
Новая мысль вдруг ударила наотмашь, и Марвин не смог сдержаться:
— Лорд Эшвуд… Он обращается с вами… неподобающе?
— Лорд Эшвуд! — воскликнула она; теперь пылали не только её щёки, но и глаза. — О! Вы не должны! Вы не должны думать о нём дурно, вы его совсем не знаете. Он благородный человек… добрый человек! Он мой самый близкий друг.
Он молча смотрел на её преображение, поражаясь, с какой горячностью она кинулась защищать своего престарелого супруга. Марвин подозревал и до этого — но теперь понял совершенно точно, что имеет дело с натурой страстной. Леди Эшвуд подошла к окну, распахнула его настежь — и стояла так несколько долгих мгновений, омытая чистым прохладным воздухом.
— Давайте присядем, — предложила она. — Я расскажу вам всё, и рассказ будет долгим.
— Вы не обязаны… не стоит. Простите, леди Эшвуд.
— Нет, стоит, мистер Койн! Я не люблю домыслов и не хочу, чтобы вы судили о чём-то превратно, — и тут же заговорила снова, не давая ему вставить и слова: — Это поместье принадлежит лорду Эшвуду, но так было не всегда. Раньше оно принадлежало моему прадеду, потом — деду, потом — моему отцу. У лорда Эшвуда тогда был собственный дом на севере, но не слишком обжитый, если вы понимаете, о чём я. Лорд Эшвуд часто отлучался с острова, а когда приезжал, то чаще всего останавливался здесь, у нас. Это всех устраивало — у них с папой было много общих дел. И самая крепкая дружба, которую я только видела.
Задумчивая улыбка осветила её лицо прежде, чем она продолжила:
— А я дружила с сыновьями лорда Эшвуда — тогда я называла его дядюшкой Гилом, — и считала их братьями. Пусть кто-то попробовал бы доказать мне обратное! Они были мои братья, и всё. Старший, Рудольф, постоянно рассказывал нам о кораблях, на эту тему он мог говорить бесконечно. Серьёзный, всегда собранный… Совсем не то что его младший брат, Джордж. О, маленький Джорджи был горяч, как огонь, — он и минуты не мог усидеть на месте, носился по дому и окрестностям, словно маленький вихрь. До сих пор помню, как моя нянюшка распекала его, когда он возвращался с прогулки в порванной одежде и со свежими синяками: «Глядите-ка, вон он, молодой лорд Джордж! И не совестно вам, молодому лорду, ходить как сыну конюха? Ей-богу, теперь вас и не отличить друг от друга, и не удивляйтесь, если завтра ваш папенька поручит вам вычистить конюшню!» А я… со взрослыми я всегда было кроткой, как овечка — только папа и знал, какова я на самом деле; но стоило нам с Джорджем отдалиться от поместья на несколько футов, как мы превращались в настоящих бесенят. Лазали по скалам, играли в Робин Гуда, один раз даже пытались уплыть на самодельном плоту… Я очень огорчалась, когда они уезжали. Джордж говорил, что не променяет такую сестрицу, как я, на сотню столичных девчонок, у которых только кружева и воланы на уме, а я сердито отвечала: «Нет, ты забудешь меня, и Руди тоже забудет, вы станете большими и важными, женитесь на столичных мисс с кружевами и воланами, а я буду вам чужая; лучше и не приезжайте вовсе!» Но они, конечно же, приезжали, и однажды Джордж отозвал меня в сторону. «Поди-ка сюда, Лори, — сказал он заговорщически. — Я придумал одну славную штуку, но лучше бы нам сбежать подальше отсюда». Мы пошли в наше укрытие, маленькую пещеру на скалах, но Джордж и рта не успел раскрыть, как следом влез Руди. Он всю дорогу шёл за нами по пятам. «Хотел бы я знать, для чего тебе фамильный отцовский кинжал?» — строго спросил он у брата. «Хотел бы я знать, — тут же ядовито парировал Джордж, — для чего ты лезешь не в своё дело, кэп?». «Это очень даже моё дело. Не расскажешь мне — придётся объясниться с отцом». «Ты не брат, а корабельная крыса, доносчик!» — буркнул Джордж, но тут вмешалась я: «Немедленно прекратите ссориться! Говори, Джордж; Руди нам не враг, и ты это знаешь».
Леди Эшвуд на мгновение замолчала, переводя дыхание, а Марвину подумалось, что в детстве он точно бы нашёл общий язык с шалопаем Джорджем Эшвудом.
— Он рассказал, что вычитал в одной книге про братание на крови. «Надо порезать руки и приложить раны друг к другу, вот так, — увлечённо объяснял Джордж. — Тогда мы станем повязаны навсегда, а ты, Лори, будешь моей настоящей сестрой. Ну, — снисходительно добавил он, — если, конечно, не струсишь». О! Меня это так возмутило, что я вскочила на ноги и пребольно ударилась головой о каменный свод. «Я! Струшу! — закричала я, ужасно оскорблённая. — Да что вы такое несёте, мистер?! Вы не перепутали меня с мисс Пиккот, которая падает в обморок, если вдруг уколет пальчик за вышивкой?» Руди, конечно, поначалу протестовал. «Это жестоко и бессмысленно». Джордж тотчас передразнил его, как попугай. «Жестоко и бессмысленно, уф-уф-уф! А мистер Марш говорит, что сделки и обязательства на крови нерушимы». «Да он просто пошутил с тобой, — сказал рассудительный Руди, — а ты и рад поверить». «Ужас, до чего ты скучный, Рудольф, тебе будто пятьдесят лет! Как знаешь, а мы с Лори всё равно побратаемся», — и тут он достал кинжал, очень красивый и острый. Я была всё ещё обижена на него за то, что он посчитал меня трусихой, а потому выхватила кинжал и быстро порезала руки первая. «Правая — для Джорджа, левая — для Руди». Они сделали то же самое; всё это казалось нам таким значимым и таинственным… дети, — она усмехнулась. — Кровь так и хлестала из порезов, они получились глубокими. Я оторвала с рукавов кружева, и мы кое-как перебинтовались ими, но всё равно перепачкались. Представляете, в каком виде мы заявились в поместье? Там началась такая суматоха, срочно послали за доктором… Ох, и досталось же всем тогда! Нам запретили играть вместе целую неделю, но уже на следующий день я влезла в комнату Джорджа через окно и состроила ему физиономию. «Так что же, Джи-Джи? Теперь в тебе течёт французская кровь — ты наполовину француз! Vive la France! Vive l'Empereur!». Он вскочил с кровати злой, как тролль. «Ну, мисс! — вскричал он. — Не будь вы девчонкой и моей названой сестрой, уж я бы вас поколотил!». «А ты прежде догони, братец» — дразнилась я. Вот какими мы были, мистер Койн... В детстве мы думали, что всегда будем такими беспечными и счастливыми. Сладкая иллюзия! Через три года умерла мать Рудольфа и Джорджа, а потом и мой отец. И мама — почти сразу после него.