И он овладел им почти в совершенстве, почему же сейчас?..
Стало быть, леди Эшвуд и её супруг разделили целых две беды на двоих — это не могло не сплотить их до той степени близости, которая возможна только между душами родственными.
— Джордж много путешествовал и всегда писал мне письма. Это были очень забавные, добрые письма — однажды он рассказал, что чувствует себя настоящим французом, когда смотрит на Монблан. Он очень хотел вернуться туда и привезти мне леонтоподиум.
— Серебряный цветок.
— Или цветок Прометея, — подхватила она со слабой улыбкой. — Здесь такие не растут, можете мне поверить: я ещё в детстве облазила эти скалы, все до одной. А Джордж… он больше не вернулся на Монблан. И сюда тоже.
— Леди Эшвуд, — Марвин в три шага преодолел расстояние до окна. — Обещаю найти для вас леонтоподиум, если вы пообещаете извинить меня за бестактность. Я не должен был вовлекать вас в тягостные воспоминания.
— Не все такие уж тягостные, — сказала она куда бодрее, чем до этого. — А знаете, по рукам, мистер Койн. Мне даже интересно, куда вы отправитесь за цветком. В любом случае это будет не раньше, чем вы закончите с картиной. И, между прочим, я веду себя ужасно эгоистично, говоря только о себе. Если вы захотите поделиться со мной… боже мой, да чем угодно! — я с радостью выслушаю.
Что же он мог ей рассказать? О том неопознанном, необъяснимом, в схватке с которым Марвин вышел не побеждённым, но и не победителем? Дать повод усомниться в трезвости своего рассудка?
Он не был уверен, что старое безумие окончательно оставило его, зато не сомневался, что близится новое. И когда леди Эшвуд подняла на него глаза и посмотрела с невыразимой лукавой нежностью, понял, что не ошибся.
V
— Какой вы всё-таки славный хитрец, мистер Койн, — тропка была узкой, и леди Эшвуд шла совсем рядом, изредка касаясь плечом его плеча. Но, кажется, даже не замечала этого: она любовалась маленьким букетом бумажных цветов. В её не тронутых загаром руках он смотрелся ещё изящнее.
Солнце сегодня сияло ярко — за последние пару дней погода устоялась, сменив гнев на милость — и звёздчатые леонтоподиумы, покрытые лаком поверх темперной краски, красиво серебрились под лучами. Да и скалы больше не казались мрачными грифами, нависшими над добычей. Они тоже были серебряными.
Марвин улыбнулся.
— Практичность, леди Эшвуд. Век цветка недолог, а эти не увянут.
— Даже когда увянем мы, — задумчиво подхватила она и наконец-то обратила на него взгляд. — Спасибо, я очень тронута. Это прекрасный подарок и память. О Джордже… и о…
Он не дал ей досказать:
— Я почти закончил с картиной. Благодарю за содействие и вашу доброту, леди Эшвуд. Мне понадобится ещё один день, а после я смогу с чистой совестью отправиться в Норт-Брей.
Вот что было действительно важно. Память о нём всё равно растает скорее, чем рассветный туман над водами залива.
— Как? — она остановилась, хмуря брови — озадаченная и растерянная. — Вы собираетесь уехать? Разве вы не хотите дождаться лорда Эшвуда?
— Но ведь он вернётся нескоро. Думаю, в Норт-Брее от меня будет куда больше пользы. Работы там много; я нужен отцу Лоуренсу.
— Вероятно, не только ему, — проронила леди Эшвуд и отвернулась. Теперь Марвин не видел её глаз, но не сомневался, что они потускнели. — И всё же к чему так спешить?
Как можно было объяснить ей то, чего он сам не понимал до конца? Даже солнечный свет не мог прогнать гадкое непогожее чувство: над головой продолжала сгущаться хмарь. Конечно, он бы мог задержаться здесь, в Брайфилд-Холле, раз за разом находя благовидные предлоги. Но истинная причина была одна — и, руководствуясь ей, Марвин бы только продлил свою агонию.
— Сэр Далтон Марш всегда гостил у нас подолгу, — добавила леди Эшвуд с нескрываемой обидой в голосе.
— Я не сэр Далтон Марш и никогда с ним не сравняюсь.