— Нет, нисколько, — Марвин снова поймал себя на том, что смотрел на неё безотрывно, на всю сразу — наверное, потому и показался ей одурманенным. — Хорошо, что вы передумали быть разбойницей и вам не пришлось выбирать между эшафотом и прыжком со скалы.
Леди Эшвуд всё ещё выглядела печальной.
— К несчастью, единственное, что может выбрать человек в некоторых ситуациях — это способ уйти.
— Раньше я тоже так считал, — Марвин прислонился к нагретому боку скалы. Солнечный жар напомнил другой — так и не ставший избавлением. — Но сейчас — нет.
— Что заставило вас переменить мнение?
Он поколебался, но потом всё же ответил:
— Пожар.
— В вашем доме?
— Да, — говорить было трудно, вытаскивать прошлое вовне — ещё труднее. — Дома уже нет, осталось одно пепелище.
— Боже мой! Как же вы спаслись?
— Не знаю, — сказал Марвин чистую правду. — Меня вытащили наружу спустя какое-то время, но я должен был умереть… задохнуться… гораздо раньше. Любой человек умер бы в таком огне. Вы представить себе не можете, какой там был огонь. Те люди, которые спасли меня, сильно обгорели, и это всегда будет на моей совести.
— А вы… — леди Эшвуд задержала взгляд на его лице, затем — руках, — вы не пострадали?
— Нет. Я долго не мог понять этой иронии провидения. Но потом, кажется, понял.
Она всё ещё смотрела на Марвина с глубоким сопереживанием и, видимо, надеялась, что он продолжит.
— Простите, я не должен был поднимать эту тему, леди Эшвуд. Это… это рассказ не для дам. Надеюсь, я не сильно вас расстроил?
— Расстроили, — проговорила она тихо; но, впрочем, без особенного укора. — Тем, что приравняли меня к остальным дамам. Разве я не доказала вам, мистер Койн, что не имею привычки падать в обморок ни по какому поводу?
— В таком случае — простите меня ещё раз.
— И ещё пару раз наперёд. Вы слишком часто просите прощения, — леди Эшвуд водрузила на голову болтающуюся на спине шляпку и стала завязывать ленты под подбородком, то и дело задевая Марвина проворным локотком. Но сил отодвинуться в сторону не было, как не было сил совладать со сбивающимся, участившимся дыханием. — Я очень рада, что вы спаслись.
Такие слова — таким тоном! — могла произнести его мать или жена, но почему их говорила она, едва знакомая чужая супруга?.. Закончив возиться со шляпкой, леди Эшвуд повернулась к нему всем тонким телом — и стала ещё ближе.
— Пожар — это и есть ваша тайна, мистер Койн?
Все цвета природы вдруг смешались перед глазами: серебро скал помножилось на голубизну неба и превратилось в мутное марево, посреди которого на удивление чётко выделялось её белое лицо.
Марвин обхватил его ладонями так нежно, как только мог. Поймал в свою клетку — сам пойманный в чужую, несчастный и счастливый.
— Нет, — ответил он, почти юношески невинно касаясь её губ. И выдохнул уже порочно-хрипло, греховно: — Вот эта.
Леди Эшвуд медленно поднялась на ноги и посмотрела на него изумлённо. Тумана больше не было. Из всех чувств, смешавшихся в одно секундой ранее, осталось только чувство стыда — острое, липкое. Марвин с тайной надеждой ждал, что она ударит его по щеке, принизит, осадит: хлёстко и больно, как он заслуживал.
«Вы должны покинуть Брайфилд-Холл немедленно».
Это было то невысказанное, что повисло в воздухе недоброй тишиной. Леди Эшвуд не проронила ни звука — просто развернулась и быстро пошла прочь, подобрав юбки.
Обратно Марвин брёл, не разбирая дороги и натыкаясь то на камни, то на деревья, почему-то вставшие поперёк пути, то на кого-то из резвящихся у воды ребятишек.
Так-то он оправдал доверие лорда Эшвуда! Не нужно было соглашаться на это дело. Какого чёрта он согласился? Да, Марвина ждала щедрая оплата, — и при иных обстоятельствах этим можно было бы утешиться, но никакая тысяча фунтов, будь она неладна, не могла покрыть мук совести от того, что он сделал.
Что-то пошло не так.
Да, всё пошло совсем не так с того момента, как он снова взял в руки кисть. Значит, надо оставить её — теперь уже совершенно точно навсегда; оставить и прочее. Брайфилд-Холл (вероятно, остров тоже), никчёмные воспоминания о юности и любые помыслы о леди Эшвуд. Как-то он жил без этих трёх составляющих раньше, проживёт и теперь.
Но прежде нужно завершить картину.
Марвин вошёл в дом, хлопнув дверью так, будто она была в чём-то повинна, и остановился напротив холста.
Ундина с лицом леди Эшвуд (её матери, поправил он себя жёстко; да, это имело значение) потусторонне улыбалась незадачливому лодочнику. Чёрт его знает, что задумывал сэр Далтон Марш — может быть, эта красавица и её улыбка были только иллюзией измотанного долгим странствием человека, и похожей иллюзией было тёплое участие леди Эшвуд. Точно так же она была бы расположена к любому другому гостю в силу своей природной доброты. Но от этой мысли на душе стало ещё гаже.
— Я уезжаю завтра, сэр, — Марвин коснулся подписи в углу картины, словно это могло придать ему сил. — Прощайте — теперь уже навсегда.
В глазах ундины, как и в море, зеленовато-буйно плескалась печаль.
На мгновение Марвин задумался: что было бы, выбери он другую дорогу — тогда, перед пожаром? Наверняка он бы уже давно сменил на посту сэра Далтона Марша, титулованный и именитый, давно позабывший, какова на вкус нужда. Ведь только на таких условиях его супругой могла бы стать женщина, подобная леди Эшвуд. Впрочем, горько усмехнулся Марвин, подобие вряд ли удовлетворило бы его полностью. Он-то прекрасно знал, как сильно копия отличается от оригинала.
Несомненно, он мог бы пойти другим путём. Боже, как непомерно высока оказалась бы цена! Но что, если оно того стоило?..
Марвин прислонился к стене, совершенно опустошённый. Нет, он не мог думать о таком, не мог даже допустить такой мысли — но он допустил, и её захотелось немедленно выкорчевать из головы. Заскрежетав зубами, он с трудом заставил себя переключиться на дела насущные: закончить с картиной, принести самые глубокие извинения леди Эшвуд и собираться в путь.
Белый фасад церкви Святой Анны был светом в конце тоннеля. Марвин вспомнил доброжелательный, всепонимающий взгляд отца Лоуренса — и устремился к нему всем существом.
Простите, святой отец, ибо я согрешил.