Но и здесь жила особенная, не осквернённая дымным духом промышленности красота: дальний берег окаймляла зубчатая стена скал, и леса были первозданно живописны.
Марвин замедлил шаг. Пейзажи до сих пор трогали его сердце сильнее, чем что-либо — он улыбнулся, припомнив, как ребёнком сказал матушке: «Если это создал бог, то я люблю бога».
Стало совестно. Сейчас он любил бога иначе — заискивая, выслуживаясь, как умел. Отец Лоуренс не скупился на похвалу за добротную работу, но Марвину казалось, что каждое движение клюкарзы, выверенное и точное, складывалось в собственный псалом. «Посмотри, Господи, как хорош я теперь, как смирен дух мой, как неприхотлива плоть! Ты же станешь держать меня под крылом своим?..»
С залива ощутимо тянуло прохладой, но пути ещё предстояло немало — ходьба непременно согреет. Марвин прошёл пару или тройку миль, прежде чем Брайфилд-Холл предстал перед ним во всём утончённом великолепии. Подъездная аллея, огромные кованые ворота с золочёным орнаментом, трехэтажный дом белого кирпича — с виду всё было настолько безупречно, что Марвин на миг застыл в недоумении. Не то чтобы он ожидал увидеть хаос застройки, но причина, по которой его позвали сюда, казалась очевидной: управляющему требовался человек, способный приглядеть за работой столяров, декорировавших фасад. Так сказал и отец Лоуренс. Что ж…
Двое мужчин — старый и молодой — стояли у ворот; приблизившись, Марвин услышал, как молодой с почтительным поклоном произнёс: «Да, милорд», а затем споро зашагал по дорожке к дому.
Старик-хозяин остался стоять, заложив руки за прямую спину и взирая на Марвина со снисходительным бесстрастием. Чёрное суконное пальто ладно сидело на его худощавой фигуре, начищенные ботинки сверкали ничуть не хуже сапфира в булавке для галстука.
Марвин смутился — серый костюм для воскресной службы, который ещё вчера представлялся ему вполне сносным, сейчас казался жалким и ветхим. Чтобы не думать об этом, он вгляделся в тонкокостное лицо лорда — человеческие черты, складывающиеся в возвышенную одухотворённость или грубую бездуховность, выражающие ли холодность, добросердечие, озорство, надменность — занимали его с малолетства.
Эшвуд заговорил первым.
— Мистер Койн, полагаю? — его глаза (на удивление ясные!) улыбались больше, чем губы, наполовину упрятанные за аккуратным валиком совершенно седых усов. — Уже не чаял увидеть вас здесь сегодня. И, как вы могли заметить, собрался немного прогуляться.
— Простите, лорд Эшвуд, — Марвин остановился на почтительном расстоянии, не осмеливаясь двинуться ни вперёд, ни в сторону. — Повозка сломалась в глухом месте, и я решил, что доберусь пешком скорее, чем достану другую.
— Давайте пройдёмся, — набалдашник тонкой трости указал на дорогу. — Так вы шли пешком от самого Норт-брея?
— Нет, лорд Эшвуд, всего лишь треть пути.
— Вы выносливы, однако.
— С божьей помощью.
Эшвуд — как и сам Марвин — был немалого роста; титул, горделивый взгляд и шёлковый цилиндр возвышали его ещё на десяток дюймов. Кровельщики рассказывали, что большую часть земли хозяин сдаёт в аренду, а на острове бывает наездами, но Брайфилд-холл ни дня не находился в запустении — стараниями многочисленных слуг.
— Стало быть, последний месяц вы трудились над возведением церкви Святой Анны в Норт-брее, мистер Койн?
— Верно.
— Чем же вы занимались до того, как прибыли на остров?
— Работал в отделочной мастерской при часовне в Вудшире, лорд Эшвуд.
Брови Эшвуда сдвинулись к переносице — он будто бы ожидал услышать что-то другое, но иного ответа у Марвина не было.
— Очень хорошо. И каким вы находите Нодленд, мистер Койн?
Внезапный вопрос, высказанный весьма дружелюбным тоном, немало озадачил. Сейчас Эшвуд обращался к Марвину как к гостю, а не наёмному работнику. Стараясь не выказывать удивления, он проговорил сдержанно и кратко:
— Здесь очень красиво.
— Вы думаете? — Эшвуд заметно оживился — даже его тонкие, затянутые в перчатки пальцы весело заиграли беззвучную мелодию на набалдашнике трости. — Это, безусловно, так. Я люблю этот остров. Знали бы вы, как сильно я его люблю, — он сощурился, посылая вдаль полный нестарческой страсти взгляд. — Отец Лоуренс крайне положительно отзывается о вас, мистер Койн. Он считает вас добропорядочным христианином и отличным работником.
— Смею надеяться, что он не преувеличивает моих достоинств, лорд Эшвуд.
— Ну! Ну! Скромность, конечно, из добродетелей, но у меня нет причин не доверять мнению отца Лоуренса. Итак, мистер Койн, если учесть ваш нынешний род занятости, дело у меня к вам не совсем обычное. Много лет назад в академии художеств вас знали как превосходного живописца. И я был бы признателен, если бы вы поработали над картиной для меня.