II
Эта постель была куда удобнее прежней, но Марвин по привычке проснулся ещё до рассвета. За окном, казалось, сонно шелестел залив; можно было лежать и представлять себе валики волн, дробящиеся о скальные подступы. Или это всё же ветер играл ветвями деревьев в саду? Непогода вчера разошлась не на шутку — повезло, что он не задержался в пути до ночи.
Эшвуд, должно быть, уже отбыл по делам. И теперь, едва проснувшись, Марвин пустился в тягостные раздумья, от которых болезненно, монотонно загудело в висках. Верно ли он поступил, согласившись на эту работу? Под крылом отца Лоуренса, по крайней мере, получилось обрести нечто более ценное, чем тысяча фунтов — спокойствие, тихое и долгожданное. Когда он закончит с картиной, непременно вернётся в церковь Святой Анны, а дальше — бог направит.
Это просто реставрация. Не ваять своё, а чинить чужое — разница огромна, это скажет любой.
Марвин прикрыл глаза, наслаждаясь последними секундами тёплой полудрёмы — и тут в мысли, порождённые внезапными, непрошенными воспоминаниями, вдруг явился Олли.
Олли, — подвижный, угловатый и смуглый, как заводная обезьянка; Олли с присущей ему пошловатой патетикой — образ его почти размылся в голове, но всё же это был Олли, юный и живой, как никогда.
…Он стоял у окна, размахивая плошкой для мытья кистей, и слова сыпались из него бойко, как горошины, сдобренные крепким ирландским акцентом.
— Я не люблю физиономии, Койн! После того, как Уоттс порвал четыре наброска из пяти, я ненавижу их ещё сильнее. А вокруг — сплошные физиономии. Жизнь смеётся надо мной, как и ты. Скалься, скалься! Уоттс велел показать новый набросок наутро.
— Соболезную.
— Он соболезнует! — Олли уселся на подоконник; на пол свалилась жестянка с графитными карандашами, обмотанными бечёвками. — Впрочем, ладно; я утешусь вчерашним скандалом с рогами на портрете святого Антония. Слышал бы ты, как надрывался Уоттс! «Какой бесов сын это сделал?!» Никто не сознался, увы. Но я! — он сощурился, направив на Марвина перемазанный масляной краской указательный палец. — Я узнал руку творца!
Марвин отвесил театральный поклон:
— Сэр Далтон Марш говорил, что мазню от шедевра порой отделяют детали. Я всего лишь отдал должное его словам.
— Нужно признать, это было блестяще, Койн! Но ты лучше скажи мне, где я возьму подходящую для наброска физиономию, когда скоро заря схватится?
— Пригласи Мадлен, — сказал Марвин с ужасным прононсом. — Она едва ли откажется. У неё всё подходящее, м-м? — и, не выдержав, зашёлся в хохоте, неприличном и заразительном.
— Ах ты подлый негодяй! Поглядите, вспомнил! Если хочешь знать, эти ветреные француженки — лучшее, что создал господь бог. Помяни моё слово. И президент академии так считает. Но я, чёрт побери, не рисую женщин! Они же минуты не сидят спокойно: поправить платье, волосы, поглядеть, что выходит… как у меня может что-то выйти, коли ты крутишься вокруг своей оси, ma cherie?
— Ищи и обрящешь, — Марвин шагнул к настенной полке, с любопытством заглянул в коробку, где Олли, как святыню из святынь, хранил новые кисти: о, они действительно были хороши.
— Да ведь я уже нашёл! Вот он, мой образ, весь передо мной — прекрасный гибрид, голубоглазое дитя эльфа и полуорка с патлами, как у того поэтишки из салона… Но уж больно прямы! Не накрутить ли тебе папильотки?
Марвин прицелился в него кистью, как стрелой — и запустил прямо в цель: нагрудный карман Олли. Он охнул, картинно хватаясь за сердце, а потом ловко спрыгнул вниз — и в одно мгновение оказался рядом.
— Сэр Далтон Марш говорит, что у тебя правильные черты. Начинать нужно с классики, друг мой, а уж потом малевать рожу вроде моей, а?.. Ну-ка, повыше подбородок!
Марвин стряхнул его руку с лица и продолжил разглядывать кисти: одна, ретушная, была по-игольному тонкой, и не переломиться могла только в цыплячьих пальцах Олли. Сгодится разве что в зубочистки. Он коварно засунул её в рот, предвкушая взрыв гнева Олли, но тот неожиданно охнул, отступил на шаг и забормотал путано, как в горячке:
— Замри! Не двигайся, Койн. Ради всего святого, не шевелись. Я убью тебя, если ты сойдёшь с места. Вот так, вот так… Не переживай, рога рисовать не буду. Настоящему чертяке этот маскарад ни к чему, а?.. Тише… тише…