Ведьма мучилась всей этой фальшью, лживостью блеска и треском. Арфы и лютни, разговоры и звон приборов – всё впивалось осколками в её мозг.
Рядом с ней сидел новый министр финансов – такой же бесцветный, взлохмаченный, с болезненным обликом, как и в первую встречу. Эвелин отчаянно не желала иметь с ним никаких дел, до сих пор она даже не зашла разведать бумаги к нему, передать документы, разузнать о прибылях и убытках с шахт, лесопилок по странам Территорий, не узнала про караваны…
Никто и не гнал её к новому министру, прекрасно понимая, что ничего хорошего из этого не выйдет. Сейчас же, чувствуя неприкрытую недоброжелательность советницы и не понимающим толком её причины, он пытался иногда заговорить с ведьмой непринуждённо и весело, но натыкался на стену отчуждения. Он пытался ухаживать за ней, подливать вино, подкладывать кушанья, но она не ела, только лишь мрачно и как-то отстранённо-злобно пила. И молчание грозно висело над этой частью стола.
Причина была, конечно, не в самом министре – тот старался, как мог, он был преемником Франсуа явно не просто так, а поставлен был за заслуги, но Эвелин никак не могла примириться с ним чувствами. Вдобавок – её разум был направлен в сторону предстоящего ритуала, путешествия к смертельному мысу, к предстоящим жертвам…
Слишком просто! Слишком странно и легко – для спасения всех Тёмных Территорий нужно отдать лишь малую часть, окропить кровью бушующие под скалой воды и…всё? Какие-то мифические чудовища Глубин, их создатели и поглотители уйдут? Слишком просто. Слишком подозрительно легко! нелепо!
Торвуд веселился. Казалось, ничего не может омрачить его веселья, его радостного буйства, заглушить его громкого смеха. Рядом с ним сидел Лотер, молчаливый, затаённый в своей юности, он оглядывал зал и напрасно пытался встретиться взглядом с Эвелин, недавно отославшей его к отцу.
Купец видел изменения в своём сыне. Он хоть и был потомственным торговцем, но всё-таки, как не чернил его Лотер, отцом был заботливым. Однако списывал Торвуд все изменения в сыне на юную влюблённость, а может быть и на любовь. Способствовало этому то, что Лотер напросился в поездку по «дипломатическому установлению связей Авьеры и Яра», и то, что Лотер выискивал хоть какой-то намёк от Эвелин, постоянно смотрел в её сторону.
Торвуд не знал, что конкретно случилось во время поездки Лотера и Эвелин по землям Сибона. Знал лишь, что что-то пошло не так, они задержались дольше, чем планировали и по возвращению Лотер стал более замкнутым. Отвечать Торвуду никто не собирался. Габриэль умело уклонялся от разговора, отзываясь общими фразами, а сам сын либо молчал, либо открыто темнил. Рьяное желание самоутверждения, ухода от пути торговца помножились на странное чувство одной упущенной возможности и в трепете перед чем-то грядущем, более сильном. Именно эта смесь и бросила Лотера в объятия Авьера ещё раз, заставило мыслить с надеждой, вглядываться в столы и лица придворных, искать…
Габриэль успешно лгал Торвуду о предложении развивать взаимное обучение дипломатии между землями Яра и Авьера. Судя по всему, Торвуда всё устраивало, его хмельные глазки блестели в радостном возбуждении. Первоначально Габриэль предложил взять пять человек – сыновьих купцов в земли Авьера…
Габриэль рассчитал верно!
Эти сыновья должны были умереть. Если бы он взял людей из народа и умертвил бы их пусть и ради благой цели, о которой никто не узнает – тогда народ взбунтуется. Велика вероятность того, что народ поднимется против купеческой республики и позиции Торвуда будут утрачены. Пришедший к власти через переворот некромант видел кругом и сплошь опасность именно в народном гневе. Именно по этой причине он и замаскировал «под обучение» приезд будущих жертв.
Народ не пойдёт мстить за богачей. Народ усмехнётся, довольный смертями пяти семейств торговцев.
Да и сами торговцы… кто-то останется без наследника, кто-то утратит свои позиции, уйдя в горе. Значит, позиции Авьера легко будет укрепить – поддержать кого-нибудь, возвысить над другими и Яр полностью в подчинении Габриэля!
Но тут произошло внезапное. Лотер, который приехал «лишь в гости», внезапно осознал, что конкретно ему ничего не было предложено, хотя он истово в это верил. И он, движимый своим внезапным юношеским порывом, взорвался: