Предусмотрительный Габриэль оставит его жизнь в покое? Позволит жить? Да, заслуги Рудольфа велики, но это же Габриэль! Жестокий и предусмотрительный! Или он, Рудольф так жалок, что даже некромант не видит в нём угрозы?
Да, жалок. Жалок в этих танцующих отблесках свечей! Ничтожен, потерявшийся в своих мыслях, в лицах Авьера и призраках! Слаб. Вычеркнут. Уничтожен, повергнут.
Отчаянно хочется верить… хоть во что-нибудь. Хоть в то, что Эвелин ещё помнит его!
Эвелин. Снова Эвелин! Проклятая ведьма!
Написать! Решиться! Сорваться, скатиться в самую жизнь! В строчках просить и умолять о заступничестве, напомнить…жить!
И свечи отозвались.
И отозвались лишённые призраков зеркала, прошептали: «пиши».
И дремотный свет Терры, отражённый многолетней фальшью, отозвался: «решайся».
Это был удивительный час для Тёмных Территорий! Эвелин, нарушила преданность Габриэлю, Рудольф пересилил себя и взял перо и чернила, а в ещё одном конце Территорий маг Вильгельм составлял последние архивы своей жизни…
Этот час был богат на работу с бумагами. Форн передал Лотеру записку, Вильгельм разбирал мемуары и дневники, Рудольф писал письмо.
Трижды разрывал он лист, дважды опрокидывал чернильницу и странно суетился, улыбался, бормотал что-то про себя, переписывал.
И, наконец, остался доволен. В последнем варианте появилось следующее:
«Дорогая Эвелин! я полагаю, у тебя всё хорошо, ты добралась до Авьера благополучно и Лотер, уверен, тоже в порядке. Я пишу к тебе с просьбой. Позволь мне уйти с дочерью – да, Абигор пообещал мне вернуть Марию взамен сопроводительной поездки на юг – не знаю, что он там потерял, но мне всё равно. Я верну дочь. И я хочу… Эвелин, я умоляю тебя, дай нам уйти с ней в дальние земли, ты одна стоишь между Габриэлем и моим спасением. Во имя Лауры! Ты задолжала мне, не находишь? Выплати свой долг. Во Имя Марии! Во имя всего святого, что осталось, отпусти нас!
Рудольф».
В этом письме капитан городской гвардии оставлял не только надежду, нет! Он запечатывал в нём своё безнадёжное состояние, горечь от необходимости оставлять Авьер, Терру и просьба… оставался в этом письме и образ Лауры, но в нём уже было лишь смирение и покой. Дважды имя Эвелин против одного Лауры… вот и весь исход.
Обращение к Эвелин более личное, чем к советнице, ближе, чем к другу, дальше, чем к врагу.
Кем становились связанные судьбою Эвелин и Рудольф в эту минуту? Из их союза не выходило вражды, и дружбы тоже не выходило. Одни путаные образы, одна насмешка судьбы, одно сплетение. Письмо исчезло в утреннем часе рассветного луча, пролившегося на Терру.
В этот час у Абигора всё было готово к приближающемуся отправлению на мыс Бриола. С затаённым зловещием он ожидал конца этим терзаниям. Терра опротивела ему, опротивели лица и настоящий облик страны, опротивело притворяться, что он не слышит приближающихся революций. Терра всегда была изменчива, Терра всегда предавала своих лидеров. Подобно гигантскому организму действовала в едином порыве, изгоняя и клиня каждого своего короля, а Абигор был у власти слишком долго… какая насмешка ожидала их!
Абигор не мог сказать, что ненавидит Габриэля. Власть – это всегда тонкая битва умов, подкрепляемая пламенем и кровью. Абигор признавал, что был плохим правителем, но Авьер по праву был его крепостью, его детищем, его воплощением безумства и собственной силы. А между тем – ни власть, ни сила не дали Абигору ответов, не дали союзников, подобных Эвелин. Маг жаждал уничтожить их обоих, но с тем лишь, чтобы начать всё с нуля, вернуть всё упущенное и исчезнувшее, стать настоящим королём, настоящей, наследованной земли!
А напоследок очень хотелось сжечь все следы. Убить, принести в великую жертву Глубинным чудовищам союзника Эвелин и Габриэля, уничтожить девчонку, что пряталась в Уаре. Всадники доложили, что девочки больше нет, оставался Рудольф, который символизировал бы исчезновение целой страницы ошибок. А потом Габриэль… его придётся убить. И Абигор уже знал как это сделает. И Эвелин… о, Эвелин должна умереть последняя, увидев, что стало с её дорогим правителем.