Он чувствовал, что за её решением есть что-то более сильное, чем его стремления и более страшное, чем просто смерть.
В силу неопытной юности Лотер не понял, что Эвелин освободила себя. И других. Освободила Габриэля.
Пойти с некромантом ведьма бы не посмела – тот рассчитывал на безумие Глубины и её чудовищ, на древних существ, о которых мало что знал, и на конец всего. Да и оскорбление было слишком велико – он знал всё об Эвелин и при этом – не доверил ей самого главного!
Пойти против Габриэля, объединиться с Вильгельмом и Абигором она бы тоже не смогла. Эвелин стала настоящей ведьмой, для которой крах веры, крах преданности – прямой путь к позорной смерти, а как советница короля она не стерпела бы бесчестия. Ведьма присягала Габриэлю, и пойти против него – нарушить присягу, подвести его, подвести себя! Да, любовь к нему, может быть, и изрезала её душу, изорвала ржавыми крючьями, опалила всё светлое, надломила, но в последние свои минуты Эвелин оставалась ей верна. И именно по этой верности позволила Габриэлю себя убить без свидетелей её собственного ничтожества.
Был вариант бежать. Далеко и позорно. Бесчестно и слабо. И снова – бесчестие! Да и бег – не в природе ведьм.
И тогда Эвелин не оставалось ничего, кроме как умереть один на один с собственным создателем. Она не посмела с ним сражаться в полную силу – проявила свою человеческую сущность, но жить бы, после открытого, после разрушенного ведьма бы не смогла.
Эвелин была слаба перед Габриэлем. Да и вообще перед всеми. Но ей было дано прикидываться сильной. Настолько сильной, что даже Габриэль забыл о её слабости. Последние дни, всё, что было после плена, после Франсуа извело и истерзало, и смерть она приняла спасением.
Но как страшно, оказалось, умирать от рук, от сил того, кого она любила! Как это оказалось больно! И даже последние мысли, словно бы издеваясь, укусили последний раз:
«Неужели все, кто умирают, терпят эту боль?»
А было чего испугаться! Она была палачом. Она была убийцей, отравительницей. И пусть, став советницей, Эвелин уже не занималась отравительством сама, но она давала приказы, находила исполнителей, а значит – и та кровь тоже на ней.
«Неужели все, кто умирают, терпят эту боль?» - но ответом была белая немота.
И Лотер не знал этого. Тревога росла в нём, страх расширялся, и поэтому не было возмущения, и потому царила тишина в изумрудном шёлке фруктового сада, но Лотер почти не замечал красоты…
-Стой! – резкий грубый окрик сзади. Лотер обернулся – к нему спешил смутно знакомый мужчина в военном костюме.
-Рудольф? – Лотер был рад, хотя – в последний раз, когда он видела капитана городской стражи Терры, и уезжал из плена.
-Лотер! – Рудольф, казалось, тоже был рад. – А что ты здесь?.. Как?
Она растерянно оглянулся, прикидывая, как мог гулять в одиночку Лотер в этот час, по этой земле и с кем он прибыл. Смутная надежда сжала сердце.
-Я с магом, - отозвался юноша мрачно. – Мы прибыли из Авьера для…
И ступор. Рассказать? Как и что? Да и стоит ли? Не похоже, чтобы Рудольфа просвещали. А интересно складывается его жизнь…
-Для дела! – закончил Лотер, коря себя за долгую паузу.
-С магом? – удивился военачальник Авьера и Терры. – И где она?
-Кто? – Лотер искренне не понял, но тут вмешалось очень муторное подозрение, и против воли он отступил на шаг…- Эвелин?
В горле стало сухо. В глазах защипало…лицо Рудольфа омрачилось. Изменившимся голосом он спросил:
-Что с ней?
О, если бы кто сказал об этом самом у Лотеру! Но юноша сам мучился терзающим незнанием.
А в Рудольфе произошла резка перемена. Дружелюбное выражение исчезло. Резким поворотом он припёр Лотера к стволу раскидистой яблони , перехватил руку, метнувшуюся за кинжалом и сжал горло купеческого сына за горло, до боли, до хрипа, до белой мглы…
-Что с ней? – заорал Рудольф.
Пока Лотер тактично прогуливался по саду, разговор Абигора и Вильгельма приобретал всё более угрожающий размах. Союзники обсуждали, какие именно заклинания надо применить и как выстроить линию боя.
-Самое главное – не дать никому упасть в воду! – напоминал Вильгельм каждый раз, заметно раздражая Абигора.