«И с тех пор для всех в мире людей -
Они символ вечной жизни и смерти…»
Эвелин – жизнь. Габриэль – смерть. Их цель – вечность. Вечное благо для людей. Всех людей.
Солнце стремительно клонилось к закату. Уже пролегли красные и фиолетовые полосы по дождливому небу, уже виднелись темные полосы далекого леса и деревни…
Они спешились, когда вошли в деревню. Крестьян было мало и все усиленно делали вид, что не заметили гостей – одеяние Эвелин, ее плащ выдавал ее как приспешницу правителя. Во всей же Авьере прекрасно знали кто у их любимого правителя приспешница. Кто-то ее любил. Кто-то ненавидел, но связываться с ней, сцепляться с ней взглядом не хотел никто.
Эвелин наугад постучала в один из едва-едва обжитых с улицы домов. Покосившийся от старости, с закопченными окнами и трубой, давно уже не дымившей – домик производил впечатление почти что заброшенности.
Лотер и высказал предположение, что здесь никто не живет, как вдруг донеслись из-за двери шаркающие звуки, отперся засов, и на пороге возникла кутающаяся в платки и шали женщина.
На первый взгляд она казалась старой. Потухшей, закутанной в бесчисленные шали и платки, съежившейся, седой. В уголках ее глаз и рта виднелись морщинки. Но взгляд был жив и значительно моложе внешнего вида. И руки…на них не было вылезших вен, огрубевшей кожи – это были молодые пальцы и здоровые ногти.
-Приветствую, - склонилась Эвелин, и Лотер повторил за советницей. – Мы посланники господина Габриэля. Проезжаем через эти земли, но наши лошади устали…
Женщина кивнула и, не дослушав, пошла в дом, оставив дверь открытой. Эвелин, чуть ошарашенная реакцией, помедлила.
К ней обратилась подошедшая женщина лет тридцати пяти-сорока, крепкая, фигуристая, звонкая. Ее лицо, раскрасневшееся от работы в соседнем за покосившимся домом огороде, было красивым, круглым и каким-то поистине добрым.
-Вы, госпожа, не пугайтесь ее, - заговорила она быстро и громко. – Вам, ежели остановиться негде – так жалуйте к нам. – Она указала на свой гораздо более массивный и складный дом, - мы с дитятками не помешаем вашему отдыху.
-Благодарю за приглашение, - размеренно откликнулась Эвелин. – Что с этой…?
Она замялась, подбирая слово. Женщина кивнула понимающе и лукаво подмигнула Лотеру, от чего тот залился краской.
-Да, она как я возрастом, - подтвердила рассказчица охотно. – Но у нее вторая дочь умерла. Она в горе вся.
-Дочь? – вздрогнула Эвелин, смутно складывая все образы.
-Да, дочь. Первая погибла еще во времена Абигора Окаянного, - радостно подтвердили ведьме. – Ее в амбаре заперли, да подожгли с остальными красивыми женами да сестрами. А потом матерей и отцов заставляли искать тела сожженных. И первая дочь Зары, ну хозяйки дома этого, там была. Зара тогда выла, волосы рвала, голову пеплом посыпала, да от беды ее да от самоубийства уберегло ее то, что вторая её дочь, в то время в городе была и от этой смерти ушла. Дочь-то по-столичному назвали. Асфер.
Вот тут Эвелин окончательно внутренне сжалась. Ей казалось, что тысячи ледяных иголок укусили ее враз. Больше всего захотелось ведьме оказаться подальше, в безопасности. Прочь от этой проклятой деревне, в которую судьба ведет ее раз за разом своей коварною нитью.
-А тут девчонка ее взяла и пропала. А потом мешок монет золотых пришел и письмо: дескать, мертва ваша дочь. По распоряжению правителя же…
Эвелин не слушала дальше. Она поняла, как связала судьба ее насмешливой нитью с этой семьей. Первую дочь этой Зары убили в ту ночь, когда она, Эвелин, приехала сюда с остальными воинами под видами солдат Абигора. Вторую убила же недавно. Сама. Прознав о заговоре глупой девицы. О связи ее с Орденом Глубин. И не сообщила ведь ей Асфер ничего почти. Только дату назвала – праздник Святого Луала.
Чудны дела твои, Великий!
-Благодарю вас, - холодно оборвала словоохотливую соседку советница. – Но мы устали.
Внутри дома было также заброшено и забито пылью, каким-то хламом и затхлостью, как и снаружи. Домик состоял из одной большой комнаты и кладовой. Комната перегорождалась печью, которая и делила комнату на две условные территории – первая как кухня, вторая - как спальня. За печью расположились две соломенные кровати, и на одной из них покрывало было удивительно ровного положения. Сердце Эвелин дернулось. На этой кровати явно никто давно не лежал.