По мере произнесенных слов лицо Франсуа становилось все бледнее. Два чувства поднимались в нем: страх и ярость. Какой-то палач смеет делать выводы в его кабинете, и…какой-то палач знает слишком много.
-Это не ваше дело, мой друг, - Франсуа изобразил очаровательную улыбку и сам содрогнулся, услышав, сколько меда и сладости в его голосе. Ему вдруг представилось, как глаза Скиллара, серые и остекленелые заливаются кипящим сиропом. Министр не сдержал улыбки.
-Вы правы, - Скиллар слегка склонил голову. – Я зашел узнать – не отравлены ли вы и в этот раз. Но я вижу, что это не так. Не смею вас задерживать.
Глава тайного отдела поднялся с достоинством и жесткой прямотой.
-Желаю вам скорейшего выздоровления. Отдыхайте.
Скиллар, не дожидаясь слуги и прощального обращения, быстрым шагом вышел из покоев. Франсуа остался один.
Министр выдохнул:
-Спасибо, Святой Луал. Надоумил.
Он не сомневался, что Скиллар пришел не про отравление узнать. От этого Франсуа и обрадовался тому, что не затянул с письмом к Эвелин. Какая-то паутина оплетала Авьер и это министру финансов очень не нравилось.
И какое же счастье было в душе Франсуа, когда он решил, что паутина плетется лишь в Авьере, когда на деле клейкие ее щупальца уже коснулись всех стран Темных Территорий, и теперь оплетали их ложью, страхами, интригами и смертями. Все во благо.
22
Эвелин проснулась с легкой тошнотой и помутнением. В лачугу уже пробивался сквозь деревянные полуразрушенные, полусгнившие ставни солнечный свет.
Вечером она отказалась от предложенной кровати Асфер. Не смогла заставить себя лечь там, где спала, Луал знает, сколько лет убитая ею девушка. Эту кровать занял Лотер. Сама же Эвелин устроилась на кровати напротив. Хозяйка лачуги – Зара, исчезла в полутьме и не ответила, куда отправилась спать.
Эвелин отряхнула свой дорожный костюм от прилипшей соломы, достала из кармана костяной гребень, украшенный россыпью рубинов, и расчесала русые волосы. На пол упало еще несколько запутавшихся в волосах соломинок.
Лотер зашевелился и проснулся. Некоторое время он молча смотрел на советницу, расчесывающую волосы, на ее несовершенные, легкие, но запоминающиеся черты лица, движения, холодные, изящные, но какие-то природно-резкие, потом подал голос:
-Доброе утро.
-Доброе, - отозвалась советница. Встала. Привычным движением заправила кровать и Лотеру вдруг подумалось, что, наверное, она сделала это как-то…слишком привычно. Словно бы несколько лет заправляла сама соломенную деревенскую кровать.
Что-то зашевелилось за печкой, и Эвелин крикнула:
-Доброе утро, Зара!
-Приветствую, госпожа. – Зара ответила бесстрастно. Безлико. Так требовалось правителю: подчиняться и оказывать прием высшим чинам. Так она и делала.
Эвелин скользнула за печь и Лотер, приподнявшись на локте, слушал ее слова:
-Благодарим за приют, Зара. Мы сейчас уедем.
-Ваша воля.
-Не нуждаетесь ли вы в чем за помощь? – Эвелин решила снова начать этот разговор.
-Нет, госпожа, - тот же ответ, что и поздним часом.
-Я все-таки оставлю... – Лотер услышал, как звякнули монеты. Затем кто-то ловко отсчитал несколько штук и положил их на стол.
-Ваша воля, - Лотер встал с кровати и кое-как закрыл соломенное ложе покрывалом. – Только я не возьму, госпожа.
Юноша остановился, поправляя сползшую за ночь бляху ремня. Ответ поразил его. Ладно, она еще из гордости и горя отказалась от помощи вчера, но сейчас советница положила ей деньги сама и…отказ? В семье Лотера вообще не принято было отказываться от денег.
-Вы отдайте соседке моей. Или в огород бросьте, - продолжала Зара. – Мне ни к чему. Уже. Меня огород прокормит. А дочки…одна в земле, а другая незнамо, где захоронена.
Лотер осторожно выглянул из-за разделяющей комнату печи. Эвелин стояла спиной к нему. Услышав шевеление, она обернулась и кивнула Лотеру. Ее лицо выражало досаду и растерянность.
В окно раздался стук. Зара распахнула ставни и стекло, в комнату впорхнул белый почтовый голубь.
-Это мне, - Эвелин схватила птицу и принялась судорожно отвязывать письмо. На лице ее проскользнула тень разочарование, когда она увидела печать Франсуа. В глубине души советница надеялась на письмо от Габриэля, где он зовет ее вернуться в замок и отвлечься от поездки в Сибон.
Зара даже не возражала. Она понимала, что ей никто не напишет. Никогда. Ее жизнь превратилась в свечу, которая вот-вот затухнет под порывом ветра, но пока от каждого дуновения пламя лишь слабеет. Зара не боялась смерти. Она чувствовала ее присутствие совсем близко. Она боялась жизни. Каждый день, час и даже минута ее жизни отдавались невыносимой болью утраты, время, отпущенное ей, жгло ее калеными щипцами по самой душе, вырезало клеймо и терзало.