Эвелин не знала о болезни. Не знала полный перечень приложений к договору. Да и не стремилась знать. В глубине души, ведьма даже была рада твердому решению Лотера остаться с ней. Какая-никакая, а все же – компания. Союзник.
Лотер же очень хотел остаться с советницей. Его терзало чувство того, что величие, глобальная цель приближается к нему.
-Твое право, - отмахнулась Эвелин. – Но ты сам за себя в случае чего. Если я погибну – возвращайся в Авьер.
Юноша покорно кивнул. Советница застегнула последнюю пряжку на плаще и вышла на двор. Лотер еще некоторое время поколебался, отчего-то не смея поднять глаза на хозяйку лачуги – Зару. Глубоко вздохнув, он сделал шаг за дверь.
Лотер не видел неожиданно внимательного и сочувственного взгляда хозяйки, глядевшей ему вслед. Что-то тяжелое, как прошлое и холодное, как тень легло на ее сердце. Светловолосый юноша, с мечтательным лицом и верой во что-то великое и прекрасное явно не ведал ничего об интригах…и, тем не менее, путешествовал с Ней.
Про Эвелин в деревнях говорили даже с большим рвением и готовностью, чем в столице. Ее дела прошлого обрастали потрясающими и ужасающими слухами и подробностями. Ей приписывалось все: от венца мученицы до клейма порочности, от спасения сирот, до детоубийства и использования мертвых в своих зельях, от заступничества за невинных людей, до пожирания живой плоти. Образ ведьмы – злой и доброй сплетался воедино, как сплелась когда-то судьба Габриэля и Эвелин, жизни и смерти.
Зара увидела советницу в первый раз. Вернее, так она думала. Усталость и какое-то свое горе скользило в каждом ее движении. И испуг, тревога. Ведьма не походила на убийцу, палача и интриганку. Она больше напоминала тоскливую и несущую свой долг – относить души мертвых в чертоги Луала – Синюю Птицу. Гордое создание, которое сопровождает душу до самого конца. До слияния с сутью Луала.
Хозяйка увидела оставленные все-таки золотые монеты. Небрежно лежали они, и было в этой небрежности что-то, очень близкое к покаянию.
«Куда бы они ни ехали, чего бы ни искали, я помолюсь за них…», - пронеслось в голове Зары. И она почувствовала, что мысль о молитве не несет больше боли. Лишь печаль.
Поднимался новый день. Набирал силу. Возвышался. Жил…
Два всадника во весь дух скакали к землям Сибона, к уже видневшейся вдали крыше Городской Ратуши, где и размещался управитель земель.
23
Непривычная тишь резанула по слуху Эвелин, когда пересечены были первые ворота. Охрана пропустила всадников без проблем, когда узнала, кто перед ними.
Ведьма часто была в Сибоне и привыкла к тому, что на подъезде к самому городу, единственному в этих землях, во всех деревнях слышны песни крестьян и пляски сельских празднеств. Мелькают ленты, каждая деревня встречает теплом и угощеньем. Бегают дети, бегут украшенные цветами тройки лошадей, везущие урожай в городские амбары.
Сейчас всюду было тихо. Не доносились песни, неслышно было колокольчиков, переливов смеха, танцев. Редкие крестьяне не смотрели на всадников, торопливо переходя на другую сторону дорог и отводя взгляды.
Но это было еще ничего по сравнению с тем, что творилось в городе.
Кованая решетка пропустила гостей без проблем. Но город…Эвелин его отчаянно не узнавала.
Улицы города шли строго параллельно. Вдоль одной улицы располагались зерновые хранилища: ячмень, просо, овес, пшеница, рожь и прочие. Вдоль другой умещались теплицы, в которых дозревали фрукты или овощи. Были грибные теплицы, цветочные.
Но особенностью этих улиц было наличие нескольких лавочек возле амбаров, которые продавали местным жителям то, что не было предназначено на продажу и хранилось в амбарах, или должно было вот-вот сгнить, пропасть.