Лотер слушал очень внимательно, но не все слышал, так как иногда Эвелин отвечала совсем тихо. И это юношу очень настораживало. Он не знал, что рассказы о перевороте в самой ведьме пробуждают далеко не самые приятные воспоминания. Она дралась бок о бок с Габриэлем против Абигора, тогдашнего правителя Авьеры и даже ранила его, но не смогла одолеть. Его магия была ей неподвластна. Абигор отшвырнул ее тогда взмахом руки в сторону, и она потеряла сознание от удара. В некотором роде правитель Авьеры пощадил ее жизнь. Ему хватило бы немного больше силы, чтобы прервать существование Эвелин, но он лишь отшвырнул ее в сторону, как ненужную куклу и дрался с настоящим противником.
Дуэль Габриэля и Абигора, обросшая теперь легендами и домыслами, стала тайной. Эвелин не знала, почему Габриэль не был убит, но позволил уйти Абигору. Полагаясь, однако, на своё чутьё, она и не спрашивала некроманта об этом.
-А говорили, что у вас здесь настоящая гражданская война, раздирает страну, - весело заметила Эвелин, когда процессия повернула к самой ратуше – уродливой каменной башне, вокруг которой суетилось множество людей: торговцы, крестьяне и воины. Все излишне шумели, кто-то смелся, кто-то всхлипывал, кто-то пел дешёвые уличные куплеты. – А по вашим словам, военачальник, здесь лишь фанатики с вами и бьются.
-Причём, необученные, - горделиво расправил плечи Сатор. Он верил в то, что говорил. В то, чем жил последние годы.
-Как и вы в большинстве, - не удержалась ведьма и Сатор заметно поник.
Единственный город Сибона не был большим. Процессия быстро остановилась у ратуши. Сатор, лихо соскочивший с коня, подал руку Эвелин, но та то ли не заметила его жеста, то пожелала не заметить.
Охранявшие дверь часовые распахнули дверь перед Сатором и его гостями и Лотер с Эвелин медленно и чинно вошли внутрь.
В каждой черте внутреннего убранства ратуши прослеживался неприкрытый уклад Сибона. Прежнего Сибона.
Песочного цвета стены с вкраплением желтого и зеленого камней, которые напоминали о бесконечном солнце и пшенице, да зеленых лугах страны. По стенам – узорные фрески, изображающие сбор урожая, полив цветов, сельские празднества в честь богов природы. В каждой колонне, на каждой двери и в каждой лестнице и галерее скользили черты великой Земли. Своды арок и галерей казались словно бы переплетенными ветвями деревьев, массивные столбы и колонны – стволами, в окнах мерцала витражами вода сибонских рек. Камень казался живым и теплым, согретый солнечным светом, проливающимся с потолочных свечей: ярких и озорных.
Эвелин вдруг подумалось, что если она коснется камня – ощутит его жизнь и тепло. Но она не прикоснулась к стене. Ее мысли занимало то, что их ведут в последний коридор, за которыми – зал Совета.
Зал Совета, в котором принимал прошлый управитель, как и прошлые за ним, сейчас больше напоминал Зал Тронный. В центре квадратного помещения, освещенного ярким светом, и мерцающим синим стеклом витражей, стоял престол. Это не был престол Габриэля – величественный и изящный в своей угрозе и возвышенности, но в этом нелепом сооружении прослеживались замашки на вычурность и излишество, которое ошибочно принято было за величие. Золото струилось быстрыми реками по спинке и подлокотникам, резное дерево, изображавшее вензелями букву «В», смотрелось ужасающе с этим золотом и кровавым убранством престола.
По левую и правую сторону от престола стояли длинные лавки (замечательное наследие Сибона прежнего), на которых когда-то располагались советники, а теперь - какой-то непонятный, помятый, воинственного вида люд. За престолом примостились два крошечных столика, где два человека склоняли головы к самой столешницы и записывали с непременным усердием что-то в длинные свитки.
На самом же престоле восседал Волох.
24
Франсуа плохо переносил нервное напряжение. Еще хуже было лишь нервное напряжение, сопряжённое с ощущением безысходности и путницы в коридорах замка.
Министр финансов не выдержал нагрузки на свой разум. В ту ночь, когда он отправил письмо Эвелин, его свалила горячка. Сейчас Франсуа находился во власти жара и бреда. Лицо Эвелин вспыхивало в его помутненном сознании и воспаляло воображение еще больше.
В ночь, когда Эвелин пыталась бороться с кошмарным сном в лачуге матери убитых ею же дочерей, Зары, Франсуа пытался бороться с высокой температурой тела и головной болью.