Франсуа был очень слаб. Он прислушивался к гулу людей на улице, но сам смотреть казнь не пошёл, сославшись на дурное самочувствие. Министр финансов всё раздумывал, что сказала бы Эвелин, оказавшись сейчас в городе? Её не было меньше трёх дней, но уже столько изменилось! Знает ли она об этом? Одобрит ли…? А не одобрит, что сделает?
Ни-че-го.
Франсуа прошиб холодный пот. Эвелин ничего не сделает. Она не посмеет пойти против воли Габриэля, даже если не одобрит его идею. Потому что - Габриэль законный правитель не только в Авьере, но и в душе своей соратницы.
На площади же распевались оскорбительные песни и частушки, суть которых сводилась к двум вещам: народ любит своего правителя и народ готов мстить в жестокой и извращённой форме за его врагов.
Габриэль был уже на площади. Специальная ложа, построенная для него, охраны и ближайших советников уже была возведена. Её ставили до того, как возвести эшафот.
И палач уже был здесь. Бесстрастный в своём ремесле, в серых одеяниях, он точил блестевший под болезненными лучами солнца топор. Два его помощника помладше, презренные, как и сам палач, но почитаемые вместе с ним в минуты казни за самих кровавых ангелов, проверяли другие инструменты казни – ведь не все были приговорены к простому обезглавливанию. Эта казнь – проект Габриэля, задуманный им давно, должен был устрашить народ, подчинить и покорить.
Казнь была в Авьере редким делом. Последний раз здесь казнили ещё при правлении Абигора. И сейчас, помнившие ещё это, многозначительно переглядывались, но не могли противиться зову толпы, этой бурной морской пены, снимавшей маски с лица, разъедающей лицемерие и фальшь.
Безумные нотки плача слышались в толпе. Это были близкие: жёны, дети, матери осужденных. Потемневшие лицами от горя, они вели себя по-разному. Некоторые с отчаянием бросались к ложе – их отгоняла сама толпа. Некоторые бросались к кому-нибудь, хватали за одежду и в отчаянно-яростной надежде восклицали:
-Его же помилуют, правда? Отпустят?
Схваченные же раздражённо сбрасывали цепкие пальцы и со смехом или злостью отвечали:
-Отпустят, как же!
Жажда убийства чужими руками сводила с ума толпу.
Крики, вопли, стоны плача стали громче, когда в позорной телеге привезли девять жертв сегодняшнего дня. Седовласый старец, женщина – лет сорока, совсем молодой юноша – лет двадцати и шесть мужчин примерно одного возраста. У всех были одинаковые, землистые лица и грязное рубище. Они шли, скованные одной цепью, поднимались под проклятия своего же народа, спотыкаясь на деревянных ступенях эшафота, босые.
Габриэль поднялся со своего места, повелительно взмахнул рукой, и толпа замолкла, словно бы отключили ей голос.
-Друзья мои, мой народ, мои подданные, - некромант обвел рукой народ и приложил руку к сердцу, - я скорблю сегодня со всеми вами. Это день горечи и боли для каждого из нас. В нашей земле процветала, жила и разрасталась преступная организация, тайный Орден, грезивший свержением власти и осквернением нашей страны.
Габриэль сделал паузу, дожидаясь реакции. Она не заставила себя долго ждать. По толпе пробежал яростный гул и шум.
-Но! – Габриэль легко перекрыл этот гул. – Но им не удастся сломить наш народ и нашу власть. Они осквернили церковь, оскорбили нашего Бога, народ и землю. Они заслуживают смерти за это. Я готов принять эту жертву, но я принимаю её со скорбью и смирением. Каждый мой подданный – дорог мне, но мы приносим эту жертву, мы несём эту кару во имя будущего!
Толпа разорвалась безумным восторгом. Толпа аплодировала, кричала и поддерживала своего правителя.
Габриэль ещё раз прижал руку к сердцу, благодаря народ, и сел в своё кресло.
Началось зачитывание приговоров. На эшафоте рядом с палачом и его помощниками, стараясь не глядеть в сторону орудий казни, возник ещё один человек с большим свитком. Он развернул его и принялся громогласно вещать:
-Именем Правителя Авьеры, Освободителя, Защитника Святого Луала, Короля Габриэля Первого, Властителя Магии Смерти, установлено…