Франсуа не ответил. Он глядел в пол, чувствуя себя преступником. Одно дело – передача информации, а другое – добыча. Подслушать тайный разговор Самого…за это можно и в подземелье, а если ещё и заговор приплетут…
Впрочем, Габриэль и не настаивал на ответе. Эвелин покровительствовала Франсуа, да и некроманта удачливый придворный устраивал. Поэтому, Габриэль, прекрасно понимая, что министр подслушал его личный разговор, не стал свирепствовать. Он решил разобраться с этим досадным недоразумением несколько позже, когда Эвелин удастся вызволить из плена Абигора. Ведьма ему явно нужна, иначе маг убил бы её сразу. Может быть, он даже станет её пытать, если ещё не стал…
Габриэль на мгновение представил бледное лицо своей советницы с гримасой ужаса на лице и глаза, наполненные бездонной болью и отчаянием. Она должна была не находиться в Авьере несколько дней, поэтому и отправилась в Сибон. Кто мог знать, что Сибону стал покровительствовать Гордый враг?
Бедная, бедная Эвелин. Она не предаст, конечно. Она верна его служению и воле. Но выживет ли? Кто, в случае её смерти возьмёт на себя обязанности советницы? Кто станет его доверенным лицом? Кто будет его палачом и послом? Кто, наконец…
Франсуа, догадавшийся, по-видимому, что кары ему не будет, во всяком случае, теперь, осторожно зашевелился. Шелохнулась мантия и Габриэль, услышав это, снова обратил взгляд к министру финансов.
-Франсуа, Эвелин отправилась в другие земли Тёмных Территорий, - некромант улыбнулся, но в его глазах был лишь холод. – Я говорю вам это по её же просьбе. Она сейчас в Идрине. Вместе с Лотером. Просила передать привет и большое спасибо за предупреждение…
Франсуа изумлённо воззрился на некроманта. Тот раскрыл тайну пребывания Эвелин, хотя ещё совсем недавно говорил, что это секретное задание.
Зачем их понесло в Идрин? Неужели Габриэль действительно встретился с Эвелин? почему же она тогда не ответила на его письмо? Закрутилась в делах? Запретил Габриэль?
-Она в порядке? – спросил министр финансов с мольбой. Эвелин была замечательной. Она прикрывала его и с ней было интересно. Вдобавок, она не была на деле чудовищем. Ведьма – скорее орудие для того, кто стоит рядом с Франсуа. Она его слепое орудие. Преданное и совершенно беззащитное перед ним одним.
-Разумеется! – Габриэль изумлённо оглянулся на министра. – Эвелин – советница. Никто не позволит ей рисковать. Франсуа, вы свободны…
Быстро, не чувствуя далёких переходов и коридоров, министр финансов миновал Зал, приёмную, еще один Зал, кабинеты…
Наконец, он остался один в своих покоях. И только тогда перевёл дух. Волнение было столь велико, что он не сразу заметил, что по его столу ходит белый почтовый голубь с привязанным письмом.
Франсуа метнулся к столу также быстро, как появлялась из теней Эвелин. торопливо и дрожа от необыкновенного предчувствия, отвязал письмо и развернул, слегка надорвав тонкий лист.
«Франсуа, что у вас происходит? Я в Терре. Видел, как Абигор привёз в свой дворец Эвелин без сознания и Лотера. Что случилось? Как их занесло?
Сам понимаешь, Габриэлю написать не могу. Спрашиваю у тебя. Эвелин тебе всегда доверяла. Расскажи мне.
Рудольф».
Франсуа перечитал письмо два, а затем три раза. Буквы пульсировали в его сознании, отказываясь складываться. Что делать? Идти с письмом к Габриэлю? Глупо. Тот либо знает, либо Рудольфу конец. Да и самому подставляться не очень-то и хочется.
Эвелин, бедная Эвелин. Как её угораздило? Зачем она Абигору? Пытать? Выманивать Габриэля?
Как помочь ей? В Терру не поедешь. Абигор будет неумолим. Эвелин попала в такую пропасть, из которой Франсуа не видел выхода.
Тревожно спал в эту ночь министр финансов. Он провалился в сон лишь на час, но видел дурные сны, наполненные скрежетом и тихим зловещим шелестом. Очнувшись от сна, Франсуа понял, как нужно действовать. Нужно отправить Рудольфу письмо и предложить ему помочь Эвелин сбежать взамен на прощение Габриэля. Ведьма потом вступится за военачальника перед правителем, даже если тот будет упираться и в конце концов, некромант уступит.
Волнуясь, Франсуа в свете чадящей свечи написал быстрым неровным почерком письмо Рудольфу, привязал его к лапе белого почтового голубя, и, весьма довольный собой, отправился было снова прилечь, как вдруг остановился подле своего заваленного бумагами казначейства и прошениями, стола.