Неужели некромант не верит ей? Неужели предал? Или втянул во что-то?
Франсуа как-то сказал, что Эвелин опаснее всего для Габриэля. Слишком много тайн о нём она знает, слишком долго была его советницей. Тогда ведьма разозлилась и швырнула в министра финансов какую-то первую, попавшуюся под руку книгу…
Но, выходит, что он не был так уж неправ? Немыслимо…
Конечно, Эвелин не могла не признавать, что по уровню магии, по силам и возможностям, Абигор и Габриэль были ближе друг другу, чем к ней. Но не могут же для Габриэля ничего не значить прошлые годы? Десятилетия, которые она провела, скитаясь с некромантом по землям Авьеры, Сибона, Идрина и Уара? Как рисковала собой, как была пленена из-за него? не может же это уйти в ничто и стать лишь пылью на дорогах Тёмных Территорий?
Нет, он бы не предал её. Наверняка это одно из испытаний. Наверняка вокруг его престола собрались тени, и Габриэль теперь хочет знать, может ли верить своей советнице.
«Что, впрочем, опять же демонстрирует лишь то, что он мне не верит», - Эвелин грустно и тяжело вздохнула. От вздоха кольнуло где-то слева в груди, и ведьма сдавленно застонала от боли.
Что за напасть?! Разболеться ещё не хватало для полного счастья!
«Я докажу ему свою преданность. Мне можно верить. Я в его руках...»
В дверь постучали: громко и требовательно. Ведьма вздрогнула и обернулась к входу. На пороге возник Рудольф.
Если бы кто-то сказал лунным месяцем раньше, что советница будет рада видеть военачальника в своих покоях, она подняла бы этого человека на смех и, не ровен час, вылила бы что-нибудь ядовитое в его напиток.
Союз советницы – интриганки, палача и ведьмы в прямом смысле и гордого храброго воина, не выносившего придворной жизни, казался невозможным всем. Откуда могло начаться, их объединение? Она искала союзников, вела переговоры, раскрывала заговоры, а он – защищал земли Авьера.
Да, оба истребляли врагов. Но Эвелин прибегала к помощи наёмных убийц, подло таящихся в коридорах, к ядам, подложным обвинениям и подкупам, Рудольф же – в боях, прямо и честно перед лицом смерти…
Хотя, на самом деле Смерть приняла для них человеческий облик, имя и даже титул. И они оба служили живому её воплощению. Одному это велел долг, другой – любовь.
-Рудольф! – Эвелин, которая ненавидела военачальника ещё около месяца назад, постоянно отвешивающая ему моральные и словесные пинки, радостно бросилась в его объятия.
И Рудольф, который ещё недавно проклинал советницу, считал виновной в потере жены и похищении дочери, участвовавший в нескольких заговорах против неё, порывисто обнял ведьму в ответ.
-Как ты? – спросил он, торопливо проходя в комнату и закрывая дверь. Быстро оглянулся – о вчерашнем беспорядке не напоминало ничего. – Что произошло?
-А сам не видишь? – Эвелин горько вздохнула и нехорошо, по-тёмному, усмехнулась. В притворно театральном жесте она развела руки в стороны, как бы огорчённо, но насмешливо. – Вот она я. Пришла.
-Пришла или попала? – нынешний капитан городской гвардии сел в кресло. – Эвелин, расскажи мне, что произошло… Может быть, я сумею помочь. Написать Габриэлю. Или что-то ещё сделать.
При упоминании о Габриэле, ведьма расхохоталась. Какое-то дьявольское веселье отразилось в этом смехе. Она прошла, села напротив Рудольфа и разом, посерьезнев, спросила:
-Ты думаешь, Он не в курсе?
Она так произнесла это «Он», что Рудольф едва удержался от ехидного комментария.
-А вот что произошло… - Эвелин закусила губу и каким-то капризным, ненатуральным тоном, проговорила, - ехали мы, значит, ехали. Приехали в Сибон. Нас там плохо приняли и передали их покровителю. И вот я здесь. Вот она я!
-Абигор покровительствует Сибону? – Рудольф опешил. – Что ты такое говоришь? Почему вас не приняли в Сибоне? Это же наши союзники! Эвелин, расскажи всё, но нормально. Я ничего не понимаю!
-Я тоже. – Эвелин снова расхохоталась, глядя в изумлённое лицо военачальника Авьеры. – Веришь ли ты мне, глубокоуважаемый…и даже неуважаемый Рудольф? Я ни-че-го не понимаю.
-Успокойся, - он налил ей в прозрачный кубок с золоченой ножкой воду и протянул. – Выпей, успокоишься. И расскажешь.
Советница оттолкнула его руку. Вода выплеснула за край, намочив одежду Рудольфа и стол.