На то, что она узнает – рассчитывать и не нужно. Ведьма не сумеет посмотреть внимательно в лица полсотни жертв. Ещё и ночь, и шум воды, разбивающейся о скалы (место ритуала живописно и мрачно), и вовсе не поймёт. К тому же – вскоре ей придётся узнать, что жертв должно быть не пятьдесят, а пятьдесят одна… и остро встанет вопрос о последней.
Будет ли ей дело до Франсуа?
Конец пути застал министра врасплох. Он уже не понимал, сколько и куда идёт и тут – всё прекратилось. Открылась какая-то дверь, ведшая, как оказалось, на задний двор и бывший министр финансов чуть не задохнулся от неожиданно свежего воздуха.
Кашляя, не видя почти ничего в выступивших слезах, кроме коней и повозок, он с трудом приходил в себя.
-Франсуа, - Эвелин тихо взяла его за руку, и низложенный министр сразу же пришёл в обычное состояние. – Тебе пора, мой друг. Асмес покажет тебе место в караване…вывезет за пределы города. Там уже пересядешь на коней и езжай…подальше.
Она сунула в ладонь Франсуа бархатный мешочек, тяжёлым холодком, отозвавшимся в руке. Монеты…
-Прощай! – Она порывисто обняла его, но прежде, чем низложенный придворный успел обнять её в ответ, уже отстранилась и шагнула в провал темноты замка.
-Спасибо тебе, - шёпотом отозвался Франсуа. – Спасибо. Прощай.
Сохрани её, Луал. Уберегите её от ужасной правды о своей преданности чудовищу, девять рыцарей-служителей Его. Пролейте на неё благодать, избавьте её от страхов и сомнений…
Франсуа сел в услужливо подсказанную повозку, закрылся под брезентом и закутался в поданный каким-то пронырливым слугой плащ – чистый и серый. В благодарность придворный кинул слуге монетку и тот скрылся с усмешкой на губах.
Двинулись в путь…заскрежетали телеги и носилки, тихо зашуршали покрывала, зашипела дорога, приминаемая лошадиными копытами…
В это время Вильгельм и Габриэль буднично совещались о будущих жертвах. В это же время Эвелин сползала в беззвучных слезах по стене, скрытая тенью и немотой подземелья.
Скиллар обходил охранные посты, не зная, что через несколько минут увидит пустую камеру пленника.
Спал пьяным сном адмирал Халет, откупоривал первый раз вино хмурый Лотер, бегала в лазарете сестра Кара, выполняя будничные свои обязанности.
Асмес сопровождал караван в главной повозке, прикидывая, какую выгоду он может получить от Эвелин за такое покровительство государственному преступнику.
Сам же Франсуа, скрытый покрывалом и мантией, с ноющими ранами, усталостью, головной болью и ощущением голода лежал и прокручивал в уме блистательную карьеру свою. Вот он возвышается, вот входит в Совет, вот балы, вот Эвелин, интриги, заговоры…и падение. Как больно падать с блистательной высоты хрустальных лестниц, укрытых дорогими коврами, вылетать из жизни, полной бархата и дорогой парчи в вырванные мгновения неизвестности.
И в этот же самый момент, пока кто-то спал, кто-то лечил, совещался, или безмолвно страдал в темноте, в город въезжал молодой юноша, стремящийся к власти. Он жаждал приблизиться к двору и вёз на поклон к Самому, письмо от своего небезызвестного родителя, рассчитывая на получение должности при правителе, сладкую и роскошную жизнь.
Юноша с трудом оттянул коня в сторону с главной дороги, когда мимо, дробно стуча и спеша, проезжал торговый караван... его солнце лишь восходило, откуда же ему было знать, что сейчас на одной дороге встретился и восход, и закат? Слишком уж он был юн, неопытен, самонадеян и жизнелюбив.
А тот…второй, был разочарован жизнь, молился за то, чтобы Эвелин уже никогда не узнала о своём истинном положении при Габриэле, да за пару лишних глотков свободы на этой славной земле…молился и учился не замечать пульсирующую головную боль – вечную спутницу славы и известности, отметку страданий и бесконечно насмешливой игры.