-Предпочитаешь, чтобы погибли все? – ледяным тоном осведомился Габриэль. Убийственная вежливость сковывала. – Итак, пятьдесят человек, по пять с каждой земли отправятся на мыс Бриола.
-Самоубийство! – фыркнула Эвелин.
-Это самый центр магического скопления силы, - спокойно отреагировал Габриэль. – Пятьдесят человек в сопровождении четырёх сильнейших…и согласившихся участвовать магов.
-Ты, я, этот ненормальный…
-Абигор, - подсказал Габриэль с усмешкой.
-Он похитил меня!
-Он хотел посмотреть, справишься ли ты.
-Он держал меня в плену! – взвилась ведьма.
-И не сделал ничего плохого, хотя и мог, - Габриэль положил на руку Эвелин свою. – Обещаю тебе, Эва, он заплатит. Но сейчас Абигор нужен нам.
Ведьма судорожно вздохнула, принимая необходимость и попросила:
-Расскажи мне о четвёртом.
-Его имя – Вильгельм. Он – самый древний маг из тех, что есть в Территориях. Во всяком случае, насколько знаю я, - покачал головой Габриэль, думая о чём-то своём. – Он выглядит…жутковато, но, очень дружелюбен. Ещё – несколько…сумасброден, но, в целом, не самый плохой собеседник.
-Это всё? – разочарованно спросила Эвелин.
-Тебе мало? – отозвался некромант. – Увы, это всё.
-Как-то слишком просто получается! – не сдавалась ведьма. – Грядёт конец Тёмным Территориям, а чтобы остановить это – нужно всего лишь убить пятьдесят человек четырём магам.
-Убить на мысе Бриола. Вернее даже – нанести раны, несовместимые с жизнью, но так, чтобы падая со скалы в пасти чудовищ, они были ещё живы, - уточнил некромант, не рассказывая Эвелин, что нужен ещё сопроводитель из числа самих магов и что каждый из трёх посвящённых видит на этом месте разного кандидата. Вильгельм, как самый древний и уставший от всего – себя, Габриэль – Абигора, а Абигор – Габриэля. Неразумно, конечно, не посвящать Эвелин в этот вопрос, но она натура жертвенная и сумасбродная. Может занервничать и неудачно впутаться в уничтожение Абигора, может сама броситься с мыса. Нет, она не имеет права решать настолько важные моменты. Габриэль всё чаще замечал за собой такую едкую мысль, что было бы идеально – видеть Эвелин целиком и полностью в своей власти. Нельзя ей позволять собирать сторонников в замке и землях, да и зачем ей это? Почему ей не хватает общения с ним, Габриэлем? Разве она его не любит? Любит. Так почему же она рвётся душою то к Франсуа, то к Рудольфу… почему она стремится к их обществу, разве ей мало принадлежать лишь ему?
-Не вдаваясь в суть – надо лишь убить, - печально откликнулась Эвелин. – Не слишком просто?
-Самая сильная магия завязана на самых простых вещах. Спасая кого-то, нужно кого-то убить.
-Пятьдесят человек за существование всех земель? Не мало?
-Я думаю, здесь важна не как кровь, сколько память. Сколько скорбь и сила страданий, - туманно отозвался Габриэль, не взглянув на Эвелин. Ему только что пришла в голову идея…
50
В главной церкви Святого Луала хранится Священная Книга, в которой есть фраза: «…и девять рыцарей-служителей его, разошедшись по стране, отыскали друг друга по мудрой печали взгляда, по скорбно великому духу мучений и, пришедши на место казни своей, увидели десятого…и прозрели в нём предателя, ибо не было во взоре его ни скорби величия, ни духа мучений…»
Горе лучше переживать сообща. Зара и Франсуа, два непохожих человека, оказавшиеся в затаённой деревушке, которая столь мистически проходила через жизнь советницы, негласно поняли это.
Франсуа, отвыкший от искренности и немоты стен, прошедший через мучения и пытку, никак не мог оправиться от потрясения в одиночестве. И только Зара, потерявшая двух дочерей и метавшаяся в бессонных бдениях по комнате, от одиночества избавляла.
Они почти не говорили. Каждый занимался своим делом. Франсуа раздобыл пару книг и занимался литературным переводом «Искусство двора. За кулисами», а Зара пряла или шила. Она была почти слепа от своего горя, но прозорливый министр финансов…низложенный министр финансов не мог не заметить, что иголка и нитки слушаются всё лучше.
Не сердечным разговором, но трудом и компанией, близостью чужой печали и потери, сошлись падший царедворец и простая селянка.
И постепенно, в немоте своих вечеров они узнавали друг друга. И постепенно иголка и нитки ложились всё ровнее в ещё не старую, не измождённую непосильным деревенским трудом руку. И также постепенно слова ложились изящнее, вернее.