Никаких пустых вопросов. Никаких пустых ответов. Существуя сами по себе, но чувствуя неколебимую потребность в утешении, в послеполуденный час они садились за деревянный стол и принимались за свои дела, изредка поглядывая украдкой друг на друга.
Когда темнело – зажигали лампадку. Она трещала, нарушая тишину, но и треск этот был каким-то сухим…
Потом Зара гасила лампадку, вытирала натекшее масло и отправлялась спать в кладовую, а Франсуа – за печку, на соломенную кровать.
И начиналась бессонница, прерываемая терзанием тревожного сна. Провозившись же некоторое мгновение, не сговариваясь, поднимались к столу снова. Пили травяной чай, молчали.
Но сердца переживают потери в компании легче. И перерывы между отправкой на сон и подъёмом к ночному травяному, горькому от дождей, чаю, становились всё длиннее. Однажды оба даже провалились в сон до утра.
Зара постепенно начала приводить дом в порядок, Франсуа бродил по деревне, вступая в бессмысленные разговоры с жителями. Назывался низложенный министр финансов, путешественником, собирал истории по славным землям Тёмных Территорий.
И, конечно же, словоохотливые жители поведали историю Зары и того жестокого зрелища, когда всадники сумасшедшего Абигора грабили и рвали в клочья всё и всех. Франсуа знал, что с этого и начался народный гнев, зажигаемый умелой рукой политического дипломата, в разных уголках Авьера.
Наслушался сказок и про Эвелин. Франсуа не связал набег всадников Абигора с ней, да и не мог этого сделать, но что-то отметилось в его памяти острым порезом. Про советницу же наговорили ему и гадостей, и добродетели.
Выходило так, что ведьма то открывала школу и монастыри в посёлке, то вдруг травила половину жителей. То уводила чьих-то мужей, то возвращала их в семью. Никто из селян не сказал Франсуа, что не знает ничего об Эвелин. У каждого наготове была история, лживая до самых малых слов. И всё-таки, о репутации советницы судить долго не приходилось.
Про Габриэля говорили мало. Если и говорили, то с неприкрытым восхищением и лестью. Любить его было проще, чем бороться. Любить было безопаснее.
Во все бранные слова ругали и клеймили Орден Глубин – фанатиков, жаждавших возвращение Абигора и понятия не имеющих, что такое Глубины на самом деле. Почерпнули из Легенды красивое слово, не ведая, что кое-кто из этих фанатиков скоро пойдёт на корм этим самым Глубинам.
Словом, недостатка в собеседниках, слухах и пересудах у Франсуа не было. Его манила жажда деятельности, возвращение в неосвещённые холодные каменные коридоры дворца, сжимающиеся, ветвящиеся…
И пленила природа окружного спокойствия и размеренности. Определённости. Министр финансов, низложенный и уничтоженный, понимал, что оказался в плену своих амбиций и властолюбия.
Искать утешение в чужом страдании…как это было эгоистично и как же спасительно!
Молчание вечеров и пустые дневные фразы сближали. Упиваясь своими мыслями, Франсуа и Зара стали куда ближе, чем был последнее время изгнанный царедворец и советница. Пустые разговоры с селянами, слухи – ничего не перебивало ветер…
Франсуа почувствовал его приближение интуитивно. Он ждал. Знал.
И когда ночь разбудила его, серебряным полотном света пролившись на его лик, он был внутренне готов.
И только горечь травила! Как больно, как тягло и невыносимо было осознание приближающегося конца.
Говорят, люди предчувствуют свою смерть.
Франсуа тихо поднялся с постели, пересёк комнату, стараясь не шуметь, вышел на двор и ждал, вглядываясь в черноту лесов с посеребренными верхами высоких деревьев.
Говорят, люди предчувствуют свою смерть…
Зара проснулась от того же света. Сквозь полуопущенные ресницы она наблюдала за крадущимся гостем. Выждав для порядка четверть часа, женщина поднялась, набросила на опущенные под тяжестью памяти плечи пуховый платок и вышла на улицу.
-Ночь красива, - тихий неожиданный голос напугал Франсуа не своим появлением, но своей безжизненностью.