Гражданская война между королем Стефаном и его родственником Генрихом Плантагенетом приобретала все более ожесточенный характер, ибо каждый из них стремился вынудить другого к решающей битве и покончить с противником раз и навсегда. Стефан избрал своей целью крепость Генриха в Уоллингфорде — этот стратегически важный пункт позволял держать под контролем и Темзу, и главные дороги королевства. Король осадил эту крепость и даже возвел замок Гиффорд, чтобы отсечь ее от источников снабжения: он лелеял надежду заставить Генриха прийти на помощь Уоллингфорду, а затем решить спор одной битвой. «Усталые бойцы, которые кружат, подкарауливая друг дружку», — так обрисовал сложившуюся ситуацию Майель. По мере продвижения от Дувра на север следы войны становились все заметнее: сожженные деревушки, заброшенные поля, зловещего вида шайки вооруженных людей, которые спешили убраться прочь, едва завидев черно-белое знамя тамплиеров и значки рыцарей. По дорогам брели войска, за ними громыхали повозки со снаряжением и осадные машины. Голубизну летнего неба пачкали столбы черного дыма, а ночную тьму озаряли мерцающие вспышки далеких пожаров. Куда ни повернись, всюду виднелись эшафоты и виселицы с разлагающимися трупами. Но даже при всем том де Пейн не мог не восторгаться незнакомыми пейзажами, от которых веяло прохладой, такой благословенной после гудящего тучами мух беспощадного зноя заморских земель. Беррингтон и Майель радовались возвращению на родину, их восторг был сродни чувству, охватывающему паломников, когда они добирались до желанной святыни. Парменио (подозрения в отношении которого у де Пейна не исчезли) изображал пораженного путешественника, хотя нет-нет да и допускал промахи: иногда его обмолвки наводили де Пейна на мысль, что генуэзцу и раньше приходилось бывать на этом туманном острове. И все же де Пейн был очарован прохладой сумерек, внезапным дождем, падавшим с неба, где чуть ли не за минуту до того ярко светило солнце, тучами, которые, заслоняя солнце, проносились над бурыми и золотыми полями, чистыми полноводными реками, лесами, простиравшимся до самого горизонта подобно зеленому океану.
Как-то раз, уже после отъезда из Дувра, он попытался сосчитать различные оттенки одного только зеленого цвета — и растерялся от всего этого великолепия. Его дед Гуго побывал на этих островах лет тридцать назад, и де Пейн догадывался, отчего Ордену рыцарей Храма так хочется поглубже пустить корни в этой богатой и плодородной земле. Но чувствовалось в красотах этого королевства и нечто колдовское, даже зловещее. Особенно остро это ощущалось в густых лесах, которые заставили Эдмунда вспомнить сказки, рассказанные ему в детстве бабушкой Элеонорой: о таинственных краях, полных загадочных звуков; о папоротниках и кустах, что ползают с места на место, будто гонимые страхом. Над его головой древние как мир деревья тянули вверх, к небу, свои корявые черные ветви. Часто встречались густо поросшие цветами поляны, над которыми проносились птицы всевозможных расцветок. А дальше, за всем этим, — болота, трясины, заросшие камышом пруды, тихие, словно могилы усопших. Казалось, над ними неслышно расстилается, несмотря на ясный полдень, какой-то невыразимый ужас. То и дело путникам попадались древние камни и остатки капищ, где когда-то, давным-давно, жрецы поклонялись злобным божествам. Майель поднимал настроение своим спутникам, рассказывая всякие небылицы о том, что в непроходимых чащобах живут гоблины, привидения и прочая нечисть, о ведьмах-людоедках, которые прячутся в глубине леса, неусыпно подкарауливая усталых путников. Рассказывая эти байки, он все время подмигивал благородной Изабелле, не сводя при этом глаз с лица де Пейна. Рыцарь старательно скрывал свой страх, но по ночам эти легенды оживали в его снах: то и дело ему виделось, будто он в одиночку, безоружный, заблудился в этих краях, потеряв коня, и вынужден бежать через поляны, над которыми сгущается тьма, а по пятам его тенями преследуют духи ночи.