— Господи помилуй! — завопил Евстахий.
Гости устремились на помощь Байосису, а тот, рухнув на пол, забился в конвульсиях, суча руками и ногами, ударяясь головой о плиты пола. Смятение охватило собравшихся, в трапезную вбежали слуги. Позвали монастырского травника, однако помочь Байосису на этом свете уже ничто не могло. Приор вошел в ту минуту, когда душа магистра расставалась с телом. Откинув капюшон и поправив на шее епитрахиль, приор торопливо совершил таинство соборования: помазал лоб умирающего елеем и громко зашептал формулу отпущения грехов в крайности. Парменио пересел в обитое кожей кресло, которое прежде занимал Байосис. Взял в руки и понюхал кубок с вином, затем чашу для воды, сморщил нос и отодвинул кубок в сторону. Генуэзец сидел, наблюдая, как Байосис умирает, а приор заканчивает святой обряд.
— С ним случился удар? — спросил Евстахий.
— Яд! — Парменио поднял кубок повыше. — В вине осадок, и пахнет оно скверно.
Подошел де Пейн, взял кубок, опустошенный лишь наполовину. На дне были заметны мелкие крупинки порошка. Понюхал. Густой аромат крепкого кларета, но к нему примешивался слабый посторонний запах, похожий на то лекарство, которое де Пейну в детстве давали от жара. Он отставил кубок. Сопровождавшие короля воины, встревоженные распространившимися по монастырю слухами, устремились в трапезную, однако Евстахий грубыми окриками выгнал их за дверь.
— И что за яд? — поинтересовался Стефан, оставшийся невозмутимым — он даже не поднялся со своего кресла.
— Что за яд? — переспросил приор, вытирая руки салфеткой, которая лежала рядом, у тазика для омовений.
Приор указал на Парменио и брата-травника, которые проверяли все кубки подряд, бутыли и кувшины на столе.
— Ваше величество, в нашем лазарете есть всевозможные травы. В саду мы выращиваем во множестве шафран, паслен, купену, наперстянку…
— А кто мог это сделать?
Приор и брат-травник одновременно пожали плечами и покачали головой. Евстахий сердито махнул им рукой: уходите! Но как только за обоими закрылась дверь, принц повторил тот же вопрос.
— Бога ради! — воскликнул Майель. — Если б мы только знали, кто…
— Я сидел слева от Байосиса, — продолжил принц, словно бы не слыша Майеля. — А вы, — он кивком указал на Изабеллу, — справа от него.
— Он ни разу не вставал из-за стола, — сказал Парменио, — и не выпускал кубок из руки. К нему никто не подходил.
— Кроме слуг, — уточнил Майель. — Я сидел напротив него. Готов поклясться, что никто не подходил к нему так близко, чтобы иметь возможность подсыпать яд в кубок.
— А подсыпали яд только в этот? — спросил Беррингтон.
— Да. — Парменио взял свой кубок, понюхал и отпил.
Евстахий бросился к двери, громко позвал приора. Парменио покачал головой.
— Кто бы это ни сделал, — прошептал он, — его, я уверен, здесь давно уж нет.
— Надо унести труп, — спохватился Беррингтон.
«Байосис ли должен был стать жертвой? — задал себе вопрос де Пейн. — Или произошла ошибка? Быть может, из этого кубка должен был пить король, быть может, принц? Или же Байосиса убили из-за поста, который он занимал?»
— Наш орден! Его английская конгрегация! Кто теперь станет магистром? — вслух высказал де Пейн свои опасения.
— Я стану, — Беррингтон пожал плечами. — Я здесь самый старший из рыцарей. Конечно, понадобится время, чтобы собрать капитул конгрегации, а еще больше времени, чтобы сообщить в Иерусалим, Великому магистру.
Он снял с крючка на стене плащ, де Пейн помог обернуть этим плащом тело магистра. Лицо Байосиса, которое и при жизни нельзя было назвать красивым, сейчас было искажено застывшей жуткой гримасой, изо рта торчали желтые пеньки зубов, глаза были полуоткрыты, по подбородку еще сбегала обильная пена.
На зов Евстахия снова явился приор. Напуганный, растерянный, он не мог толком объяснить, кто именно из слуг какие блюда подавал. Король приказал прекратить расспросы и вынести покойника. Де Пейн бросил быстрый взгляд на Изабеллу. Она сидела, крепко сжимая свой кубок; побелевшее лицо напряжено, губы шевелятся, словно творя беззвучную молитву. Эдмунд подошел и положил руку ей на плечо. Она робко улыбнулась в ответ, но Эдмунд поразился не ее испугу, а ее стойкости.
«Здесь дух, — зашептала она ему, — должен быть тверже, закаленнее, сердце отважней. Вот господин лежит сраженный, боец наш лучший пал во прах. И если кто-то робкий покинуть битву вздумал, то проклят он вовек!»