— Но что?
— Ну, когда Уокин уехал, мы вступили в другой отряд, ушли отсюда, грабили, мародерствовали. Потом стали перешептываться, будто Уокин возвратился, такие пошли слухи. Демоны, говорите? Демоном называли и Уокина. Мне в это было трудно поверить. Я слушал, отделяя зерна от плевел. Рассказывали жуткие вещи, будто бы он стал во главе целого ковена ведьм. К тому времени, господин мой, я уж был готов поверить во что угодно. Мандевиль был беспощаден, воюя и с королем, и с Церковью. В наших краях такая война разгорелась! По речкам плыли корабли, полные воинов, по дорогам то и дело неслись всадники. Нигде и не спрячешься! Один из моего отряда так и называл наш край — «графство дьявола».
— Но ты сам больше не встречал Уокина?
— Ни разу.
— Однако Майеля ты узнал?
— Как не узнать, он же был гонцом, доставлял во все лагеря приказы. Приспешник Мандевиля, лихой рубака, больше ничего и не скажешь.
— А ведьму Эрикто знаешь?
— О, я слышал это имя, слышал всякие рассказы и байки. Этим именем можно напугать кого хочешь, а больше и не знаю ничего.
— Что скажешь о Ричарде Беррингтоне, хозяине усадьбы Брюэр в Линкольншире?
— Господин мой, о нем я ничего не знаю. Видел краешком глаза его самого и его сестру, когда они приехали сюда. Мы с товарищами спрятались в зарослях и наблюдали за тем, как они уезжают. Клянусь, до этого я Беррингтона не видел и ничего не слыхал о нем. — Могильщик сделал большой глоток. — Да всё равно, война-то шла себе и шла. Мандевиля убили. В Эссекс и другие графства на востоке пришли королевские войска. Мы с товарищами перебрались в лес. Стали людьми вне закона. Так жить тяжело, вот мы и вернулись сюда. — Он коротко рассмеялся. — Мы оказались вроде как хранителями этой усадьбы. Теперь вот Генрих Плантагенет повсюду объявил, что войны больше нет. Может, усадьбу заберут у храмовников и отдадут кому-нибудь. А новый хозяин всё почистит, освободит от скверны, да и освятит заново.
Могильщик жадным взглядом следил за золотым, который де Пейн все время вертел в пальцах. Рыцарь протянул ему монету и решил довериться этому человеку. Что выиграет Могильщик, солгав ему? Де Пейн прямо рассказал, в каких преступлениях обвинили Уокина, что тот бежал и, возможно, вернулся в Англию. Могильщик слушал всё это, не скрывая изумления.
— Быть такого не может! — воскликнул он. — Или Уокин носил в своем теле две разных души, или же под его именем действовал кто-то другой. Можно попросить тебя описать, как выглядел тот Уокин, которого ты знал?
— Я не знал его. — Де Пейн пожал плечами. — К тому же внешность можно изменить. Ладно, оставим это. Если хотите, можете вступить в наш отряд.
Могильщик отрицательно покачал головой.
— Хранители — так мы себя называем. Я останусь здесь. — Он поднялся, пожал рыцарю руку и заковылял прочь.
Вошли Гастанг и Парменио, стали обсуждать рассказ Могильщика. Оба были весьма удивлены. Гастанг тоже подумал, не жили ли в теле Уокина сразу две души. Они как раз решали, в какой части усадьбы расположиться на ночь, как в комнату вбежал стражник из свиты Гастанга и сказал, что на это надо посмотреть. Все выскочили из кухни и бегом пересекли двор. В гаснущем свете дня старая церквушка казалась ещё более зловещей, чем днём. Запущенное кладбище выглядело потусторонним, призрачным, лишь зловещие звуки оживляли его.
— Ваш гость… — выдохнул стражник, показывая дорогу и отводя рукой колючие побеги ежевики. — Он вернулся к своим товарищам, они развели костер… — К этому времени де Пейн со спутниками уже обогнули заросли колючего утесника и через пролом в стене вошли на кладбище. За деревьями на другом его конце замерцал огонёк. — Я просто хотел проявить участие, — бормотал стражник. — Видно было, что они голодны, к тому же одного из них вы, сэр, приняли… — Он умолк.
Они прошли под деревья и оказались на краю маленькой полянки. Костер теперь еле теплился, а возле него лежали лицом вниз два трупа — Могильщик и один из его товарищей. Между лопатками у каждого торчала отвратительная короткая арбалетная стрела, вошедшая глубоко, по самое оперение, рты умерших были залиты густой кровью — это они выдохнули воздух в последний раз, когда отлетала душа.
— Но ведь их было трое! — сказал Парменио, глядя вокруг.