"И я посмотрел на халифа, - говорил Ибн Хамдун, - и увидел, что его лицо переменилось (а я различал на его лице выражение милости или гнева), и, увидев это, я сказал себе: "Посмотри-ка! Что это с ним, что он рассердился". И принесли золотой таз, и мы вымыли руки, и затем принесли шелковую скатерть и столик из бамбука, и когда с блюда подняли крышки, мы увидели кушанья, подобные весенним цветам в самое лучшее время, купами и отдельно. И хозяин дома сказал: "Во имя Аллаха, господа! Клянусь Аллахом, меня измучил голод! Сделайте милость, поешьте этих кушаний, как подобает людям с благородными свойствами".
И хозяин дома стал разнимать кур и класть их перед нами, и он смеялся, произносил стихи, рассказывал и говорил тонкие вещи, подходящие для этого места.
И мы поели и попили, - говорил Ибн Хамдун, - и потом нас перевели в другое помещение, ошеломляющее тех, кто смотрит, в котором веяли прекрасные запахи, и принесли скатерть с только что сорванными плодами и сладостями, внушающими желания, и усилилась наша радость, и прошла наша печаль. Но при всем этом халиф не переставал хмуриться и не улыбался, видя то, что радовало душу, хотя он обычно любил развлекаться и веселиться, прогоняя заботы, и я знал, что он не завистник и не обидчик. И я говорил про себя: "Узнать бы, в чем причина его хмурости и того, что не проходит его недовольство!"
А затем принесли поднос для питья, собирающий вокруг себя влюбленных, и принесли процеженное вино в золотых, хрустальных и серебряных чашах, и хозяин дома ударил бамбуковой палочкой в дверь какой-то комнаты, и вдруг эта дверь отворилась, и из нее вышли три невольницы - высокогрудые девы, с лицами, подобными солнцу в четвертый час дня, и одна из них была лютнистка, другая била в цимбалы, а третья была плясунья. И затем нам принесли сухие и свежие плоды и между нами и тремя невольницами опустили парчовую занавеску с шелковыми кистями, и кольца ее были из золота. Но халиф не обращал на все это внимания, а хозяин дома Не знал, кто находится у него. И халиф спросил хозяина дома: "Благородный ли ты?" И тот отвечал: "Нет, господин мой, я человек из детей купцов и зовусь среди людей Абу-ль-Хасаном ибн Ахмедом хорасанцем". - "Знаешь ли ты меня, о человек?" - спросил халиф. И Абу-ль-Хасан ответил: "Клянусь Аллахом, о господин мой, не было у меня знакомства ни с одним из ваших благородных достоинств". И Ибн Хамдун сказал ему: "О человек, это повелитель правоверных аль-Мутадад биллах, внук аль-Мутаваккиля-ала-Ллаха" [664].
И тогда этот человек поднялся, и поцеловал землю меж рук халифа, дрожа от страха, и сказал: "О повелитель правоверных, заклинаю тебя твоими пречистыми дедами, если ты увидел во мне неумение или малое вежество в твоем присутствии, прости меня". - "Что касается уважения, которое ты нам оказал, то больше этого не бывает, - сказал халиф, - но кое что я здесь заподозрил, и если ты расскажешь мне об этом правду и она утвердится в моем уме, ты спасешься, если же ты не осведомишь меня об истине, я поймаю тебя с явными доказательствами и буду пытать тебя такой пыткой, какой не пытал никого". - "Прибегаю к Аллаху от того, чтобы сказать ложное! - воскликнул Абу-ль-Хасан. - В чем твое подозрение, о повелитель правоверных?" - "С тех пор как я вошел в этот дом, - ответил халиф, - я смотрю на его красоту и убранство - посуду, ковры и украшения, вплоть до твоей одежды, и на всем этом - имя моего деда аль-Мутаваккиля-ала-Ллаха". - "Да, - ответил Абуль-Хасан. - Знай, о повелитель правоверных (да поддержит тебя Аллах!), что истина - твоя нижняя одежда, а правда - твой плащ, и никто не может говорить неправду в твоем присутствии".
И халиф велел ему сесть, и когда он сел, сказал ему: "Рассказывай!" И хозяин дома молвил: "Знай, о повелитель правоверных (да укрепит тебя Аллах своей поддержкой и да окружит тебя своими милостивыми детьми!), что не было в Багдаде никого богаче меня и моего отца... Но освободи для меня твой ум, слух и взор, чтобы я рассказал тебе о причине того, из-за чего ты меня заподозрил".
"Начинай твой рассказ", - сказал халиф. И Абу-льХасан молвил:
"Знай, о повелитель правоверных, что мой отец торговал на рынке менял, москательщиков и продавцов материи, и на каждом рынке у него была лавка, поверенный и товары всех родов, и у него была комнатка внутри лавки на рынке менял, чтобы быть в ней наедине, а лавку он предназначил для купли и продажи.
И у него было денег больше, чем можно сосчитать и превыше счисления, и не было у него ребенка, кроме меня, и он любил меня и заботился обо мне. И когда пришла к нему смерть, он позвал меня и поручил мне заботиться о моей матери и бояться Аллаха великого, а потом он умер (да помилует его Аллах великий и да сохранит он повелителя правоверных!), а я предался наслаждениям и стал есть и пить и завел себе друзей и приятелей. И моя мать удерживала меня от этого и укоряла меня, но я не слушал ее слов, пока не ушли все деньги. И я продал свои владения, и не осталось у меня ничего, кроме дома, в котором я жил. А это был красивый дом, о повелитель правоверных, и я сказал матери: "Хочу продать дом!" И она молвила: "О дитя мое, если ты его продашь, ты опозоришься и не найдешь себе места, где бы приютиться". - "Дом стоит пять тысяч динаров, - сказал я. - Я куплю из денег за него дом в тысячу динаров и буду торговать на остальное". - "Не продашь ли ты дом мне за это количество?" - спросила моя мать. И я сказал: "Хорошо". И она подошла к опускной двери и, открыв ее, вынула фарфоровый сосуд, в котором было пять тысяч динаров, и мне показалось, что весь дом - золотой. "О дитя мое, - сказала она, - не думай, что эти деньги - деньги твоего отца! Клянусь Аллахом, о дитя мое, они из денег моего отца, и я их припрятала до часа нужды. Во время твоего отца я была избавлена от надобности в этих деньгах".
И я взял у нее деньги, о повелитель правоверных, и вернулся по-прежнему к еде, питью и дружбе, и эти пять тысяч динаров вышли, и я не принимал от моей матери ни слов, ни советов. И потом я сказал ей: "Хочу продать дом!" И она молвила: "О дитя мое, я удержала тебя от продажи его, так как знала, что он тебе нужен, как же ты хочешь продать его второй раз?" - "Не затягивай со мной разговоров, неизбежно его продать!" сказал я. И моя мать молвила: "Продай мне его за пятнадцать тысяч динаров, с условием, что я сама возьмусь за твои дела".