– Нет, не молилась. – Винтер закрыла глаза. – Понимаю, что это звучит дико, но я присутствовал при этом и видел все своими глазами. Магия была настоящая, и… – Она осеклась, не в силах подобрать нужные слова, затем вновь помотала головой и сердито глянула на Бобби. – Ты же видела пятно белой кожи на животе. Оно все такое же странное?
Бобби кивнула:
– Но ведь это просто шрам или вроде того? Разве нет?
– Это не шрам. И ты знаешь об этом.
Наступило долгое молчание. Винтер и Бобби уставились на Феор, но та и бровью не повела.
– Значит… – проговорила Бобби, – значит, она волшебница?
– Говорю же, я сам понимаю не больше твоего. Феор зовет себя наатемом, дословно это означает «тот, кто прочел». Заклинание, которое она использовала, – Феор сказала бы наат, «чтение», – называется, если я правильно понял, обв-скар-иот. Кроме этого… – Винтер развела руками. – Не знаю, насколько тебя это утешит, но Феор, прежде чем взяться за дело, испросила моего разрешения. Наверное, опасалась, что ты не захочешь такой жизни. Я приказал ей действовать. Так что если ты злишься – можешь злиться на меня.
Бобби молчала, только не сводила с нее глаз. Винтер отхлебнула пива.
– Я взял Феор с собой, потому что подумал, что у тебя могут быть вопросы, – сказала она. – Если нужно, я переведу.
Капрал медленно кивнула. Феор искоса глянула на Винтер.
– Я ей все рассказала, – сообщила Винтер по-хандарайски.
– Я догадалась об этом по ее лицу, – ответила Феор. – Спроси, как она чувствует себя сейчас – если не считать странных ощущений.
– Феор хочет знать, как ты себя чувствуешь, – перевела Винтер. – Она говорит, что твои видения – что-то вроде побочного действия заклинания.
– Я чувствую себя прекрасно, – сказала Бобби.
Винтер перевела этот ответ Феор.
– Она будет сильнее, – произнесла та, – и станет меньше нуждаться во сне. Раны ее начнут заживать чрезвычайно быстро.
Винтер моргнула:
– Ты мне об этом не говорила!
– У меня не было времени, – ответила Феор.
Винтер медленно кивнула и повторила ее слова по-ворданайски. На лице капрала отразилось потрясение.
– Так эта штука до сих пор во мне? – Бобби оглядела себя. – И надолго?
Выслушав этот вопрос по-хандарайски, Феор покачала головой:
– Это было не просто исцеление. Обв-скар-иот соединен с нею и не покинет ее до самой смерти.
– Навсегда, – ответила Винтер Бобби. – Или во всяком случае до тех пор, пока ты жива.
В глазах Феор мелькнуло замешательство – словно она хотела что-то сказать, но не могла. Бобби уставилась на свои ладони. Затянувшееся молчание стало невыносимым, и Винтер не выдержала.
– Раз уж речь о тайнах, – сказала она, – думаю, тебя стоит посвятить в мою. Это было бы справедливо.
Бобби подняла на нее озадаченный взгляд:
– Твою тайну?
Винтер кивнула. У нее вдруг перехватило дыхание, и ей пришлось выдавливать из себя слова.
– Да. Мою. – Она собралась с духом. – Дело в том, что я…
– А! – перебила Бобби. – Женщина. Я знаю.
Винтер разом обмякла, чувствуя, как закипает внутри бессмысленный гнев.
– Знаешь?! Откуда? Неужели это известно всем и каждому?
Бобби примирительно вскинула руки:
– Нет-нет, ты ничем себя не выдала! Я бы в жизни не догадалась об этом, если б не знала. То есть… – Бобби склонила голову к плечу, сообразив, что ляпнула очевидную бессмыслицу. – Если б я заранее не знала, что ты женщина, я бы, глядя на тебя, этого даже не заподозрила.
Винтер застыла с открытым ртом. Гнев, закипавший в ней, сменился безмерным потрясением.
– Ты знала заранее?
– Не то чтобы знала, – поправилась Бобби, – скорее, слышала. Но как только попала сюда и увидела тебя, сразу подумала: «Это же она, иначе и быть не может!»
– Так ты… – Винтер осеклась и жестко глянула на девушку. – Где ты обо мне слышала? От кого?
– Точно уже не припомню, – ответила Бобби, – но в «Тюрьме миссис Уилмор» все до единого знают историю о Солдате Винтер.
После долгого молчания Винтер произнесла дрожащим голосом:
– Мне нужно выпить.
– У тебя же есть выпивка, – заметила Бобби.
– Мне нужно что-нибудь покрепче.
Выйти в коридор, отыскать служанку, сделать заказ – на все это потребовалось время, и, занимаясь этим, Винтер приложила все усилия, чтобы овладеть собой. За столик она вернулась почти спокойной, и голос ее только самую малость подрагивал, когда она спросила: