– Подозреваю, сэр, что по большей части похмелье.
– А-а. – Маркус понизил голос. – Ты был здесь все утро?
– Так точно, сэр, командовал приготовлениями.
– Что бы ты мог сказать о настроении людей? Я имею в виду – касательно этого похода.
– То есть, сэр?
Маркус вздохнул:
– Я разговаривал с Адрехтом. Он… – Капитан помолчал. – Ну да, он не в лучшем состоянии, но это как раз ожидаемо. Тем не менее он убежден, что наш поход закончится катастрофой. Я просто хотел понять, насколько распространено это мнение.
Фиц кивнул и задумался.
– Полагаю, сэр, – негромко сказал он, – что так считают немногие. Возможно, кое-кто из ветеранов – особенно те, кому в прошлом довелось побегать за десолтаями. Новобранцы, однако, безоговорочно верят в полковника, и я должен сказать, что в последнее время многие ветераны стали разделять эту веру. Боевой дух личного состава высок, сэр.
– Рад слышать. – Это означало, что заявление Адрехта – которое с формальной точки зрения попахивало изменой – можно смело сбросить со счетов как личное недовольство. – Приказ на марш уже получен?
– Так точно, сэр. Нам предписано двигаться к городку под названием Нанисех. Полковник хочет, чтобы мы прибыли туда до наступления темноты. Насколько я понимаю, он намерен пополнить там наши припасы.
«По крайней мере, он об этом подумал». Маркус не льстил себе мыслью, что Януса к этой идее подтолкнула его зажигательная речь, но робко надеялся, что она не прошла даром. Глядя на ряды повозок, на солдат, которые строились позади них на плацу, капитан ненадолго почувствовал себя успокоенным. Впрочем, именно ненадолго. К востоку отсюда простерся Большой Десол – пустыня, которая пожирала армии и насмехалась над картографами. И где-то там, в песках, затаился Стальной Призрак.
И снова длинная синяя змея выползала из ворот, следовала, извиваясь под каменными стенами Эш-Катариона, по выжженной пустоши, в которую превратился Нижний город.
Полковая колонна сильно изменилась с тех пор, как Маркус в последний раз, еще в Форте Доблести, наблюдал за подобным зрелищем. Прежде всего, она стала значительно короче. Сократились в численности сами батальоны – полк потерял почти пять сотен бойцов, большей частью в боях при Велте, – но и хвост из повозок тоже заметно уменьшился, избавленный от принца и его свиты, а также привычной галдящей толпы хандарайских маркитантов и шлюх. Маркус отдал приказ не брать с собой в поход того, без чего нельзя будет обойтись в пустыне, и до отказа использовать освободившееся место в повозках и на спинах вьючных животных. Сейчас мимо него одна за другой грохотали повозки с бочками, доверху груженные тяжелым бесценным сокровищем – водой.
Изменились и сами люди. Трудней стало различать новобранцев и ветеранов Первого колониального: лица новичков лишились прежней бледности, в мундиры намертво въелись пыль и пот, неизбежные спутники армии на марше, в то время как ветераны избавились от самых очевидных недостатков своего внешнего вида, чтобы перещеголять своих молодых сотоварищей. Вереницы запасных лошадей – еще одно новшество, на котором настоял Маркус, – брели с пустыми седлами позади повозок, а Зададим Жару и его бойцы растянулись тонким заслоном вокруг движущейся колонны.
Последними ехали лазаретные повозки. Вопреки тому, что он сказал Фицу, Маркус разрешил оставить в городе нескольких тяжелораненых – мясники по секрету заверили его, что эти люди и так долго не протянут. Обрекать умирающих на немилосердную тряску по ухабам в повозках без рессор показалось капитану чрезмерной жестокостью, и он лишь надеялся, что принц из мелочной мстительности не отыграется на несчастных за уход ворданаев. Всех прочих раненых, в том числе и Адрехта, разместили в повозках, выстланных изнутри реквизированными коврами. Время от времени, когда обоз трясся на очередной веренице ухабов, до Маркуса доносились их вскрики и стоны.
Он позаботился обо всем, что только пришло ему в голову. Более того – и, пожалуй, разумнее того, – он дал Фицу полную свободу позаботиться обо всем, что придет в голову ему и молодой лейтенант, как обычно, перечислил десяток мелочей, которые ускользнули от внимания командира. Несмотря на все это, Маркус никак не мог отделаться от дурных предчувствий. Проезжая верхом под каменными стенами, в разрыве между вторым и третьим батальонами, он оглядывался на прочные, из деревянных брусьев, ворота и гадал, застанут ли ворданаи их закрытыми, когда вернутся сюда.
«Если мы вообще вернемся», – подумал Маркус и нещадно выругал себя за такую мысль.