Второй охотник, Нансен, тоже был весьма своеобразным человеком. Он приехал в Конго из Швейцарии и некоторое время был миссионером. Но Африка изменила его до неузнаваемости: он покинул лоно церкви, женился на самой красивой африканке в стране — «мисс Конго 1948 года», и та родила ему девятерых детей. Он жил в Пото-Пото, туземном квартале города Браззавиля.
Он верил в подлинную Африку и зарабатывал на пропитание себе и семье охотой.
Вчетвером мы шли все дальше к северу, пока не достигли берега маленькой речушки Ниамбули. Здесь мы разбили лагерь.
— Однажды я убил слона возле Банги, — рассказывал вечером Нансен. — Когда животное упало на землю, я с изумлением увидел, что у него не было хобота — он атрофировался, очевидно, еще в детстве… Учти, что слоны в состоянии есть и пить, только помогая себе хоботом. Теперь ты представляешь себе, насколько у них развито чувство стадности и взаимной выручки. Убитому слону было не меньше пятидесяти лет, и все это время стадо кормило его и поило.
С того самого момента, как мы разбили здесь лагерь, определив, что тут легче всего подстеречь этих громадных животных, все разговоры были только о слонах. Потушив керосиновую лампу и завесив вход в палатку противомоскитной сеткой, мы вспоминали давние и совсем еще свежие эпизоды.
А снаружи, прислонившись к деревьям, носильщики тоже говорили о слонах. Слоны, только слоны! Мы следили за ними, искали их следы, пытались определить издали их запах. Все наши мысли были о них, о слонах.
В любой стране, на любых широтах охотники говорят о животных, на которых охотятся, А в Африке это стало даже своеобразной традицией как среди белых, так и среди черных. В экваториальной зоне я познакомился с охотниками-пигмеями, смешанными с банту (теми, кого местные жители называют «банзаби»). Они перед охотой рисовали на стенах хижин изображение животного, которое собирались убить. Тем временем женщины, предводительствуемые жрицей-колдуньей, часами исполняли танец охоты на слонов, беспрестанно повторяя слово «гхо-доо», «гхо-доо», (слон, слон).
Позже, перебирая в памяти этот ритуальный танец и все, что мне было известно об обычаях первобытных охотников всех стран и времен, начиная с изображений быков в пещерах Альтамиры и кончая обычаями пигмеев Конго, я понял, насколько правы ученые, историки и этнографы, отмечавшие, что у первобытных людей охотники всегда старались перед труднейшим единоборством со зверем как-то выразить свой страх и преклонение перед ним. В песнях и танцах они прославляли его силу и отвагу. Быть может, беспрестанные разговоры носильщиков, да и наши о слонах — это невольное отражение и видоизменившееся повторение тех первобытных ритуальных обрядов, связанных с охотой.
Так или иначе, но перед большой охотой мы ни о чем другом не говорили, кроме как о слонах. Здесь я понял также, что еще до встречи со «своим» слоном охотник все знает о нем, причем в мельчайших подробностях.
Во время переходов, идя по следам слонов, удается разузнать даже о размерах будущей жертвы. По отпечаткам ног можно определить длину, ширину и вес животного; следы грязи на стволах деревьев, где слон чесал себе спину, расскажут, насколько он велик; о длине и силе хобота говорят зеленые ветви деревьев, раздавленные слоном, когда он поедал листья; размер бивней можно довольно точно представить себе по причудливым иероглифам, вырезанным на коре отдельных деревьев, когда животное счищает с бивней грязь и землю.
Ноги, бивни, хобот… так мало-помалу слон, которого вы преследуете, приобретает «лицо» и реальные очертания еще до встречи с ним.
Слоны, как бабочки
Ниамбули — маленькая, прозрачная и глубоководная речушка. Она течет по саванне, но берега ее поросли не высокой травой, а лесом. Кое-где ложе реки становится шире, образуя песчаные островки. Сюда из раскаленной саванны два раза в день приходят на водопой слоны. Здесь, на этих островах, которые жители называют «купальни», мы и пытались их подстеречь. Но сделать это было нелегко: ветер в долине непрерывно менял направление, и слоны, почуяв запах человека, мгновенно обращались в бегство. Пытаясь заснять их с близкого расстояния, мы крались с подветренной стороны, маскировались, но все было напрасно.
Ветер был нашим главным врагом. Мы долгими часами, а иной раз и днями шли по саванне, чтобы отыскать миролюбивых гигантов, и наконец находили их. И тут в самый последний момент налетал внезапный порыв ветра, и слоны улетучивались, словно бабочки. С верхушек деревьев или с обрыва мы видели, как они резвятся в «купальне», и в надежде застигнуть их врасплох быстро и бесшумно спускались к реке. Мы пробирались по густым зеленым лесным галереям; вокруг царила мертвая тишина, которую изредка нарушал далекий крик обезьяны или неприятный шелест крыльев птицы, летящей над самой нашей головой.