Хотя при холодном свете дня я тоже выглядела ужасно. Лоренцо не сдерживался, когда ударил меня. Он хоть и трус, но точно не дрищ.
Почти половина моего лица была разных оттенков фиолетового. Даже самый стойкий макияж не смог бы скрыть этого. Кроме того, я была слишком потрясена, чтобы идти на работу. Теперь обо мне будут говорить в офисе. Два больничных подряд. У меня уже четырнадцать пропущенных звонков от партнеров, нуждающихся в помощи, и от коллег, которые не могли найти без меня чертов ксерокс.
Я ходила на работу на следующий день после того, как мне удалили аппендикс, и была там накануне, как раз перед тем, как мой аппендикс чуть не лопнул. Когда мама умирала, я все равно приходила раньше всех и уходила позднее. Прямо с ее похорон я отправилась в офис. Похороны продолжались недолго, учитывая, что там присутствовали только три человека, я вместе с Джессикой и Эйденом. Мою маму все любили, у нее были друзья. До некоторых я не смогла дозвониться, а другие не могли позволить себе полет в Нью-Йорк.
Не было ни одной выдуманной причины, или болезни, которая мешала бы мне работать.
Пока не появился Кристиан.
При любых других обстоятельствах я бы пошла на работу с синяком под глазом, проигнорировала бы взгляды, сплетни.
Но сейчас все по-другому.
Когда я проснулась, Кристиана уже не было. Он оставил записку.
На подушке.
Уеду на целый день. Ужин сегодня вечером. В семь.
Она была написана петляющими каракулями, элегантными и старомодными. Мои пальцы пробежали по чернилам, как будто я могла почувствовать Кристиана на них. Я необъяснимым образом сложила записку и сунула ее в свой кошелек.
Только после тренировки и кофе я обрела ясность. Я вспомнила то, что пережила тогда на кухне. Человек хотел навредить Кристиану через меня. И все же Кристиан не пострадал. Он непроницаем. Я всегда буду страдать и истекать кровью ради него.
Именно тогда я обошла весь дом в поисках Феликса. Он всегда был в тени, на периферии. Мысль о том, что я найду его здесь, в доме, без Кристиана, пугала меня.
И возбуждала.
Вплоть до того момента, пока я не вошла в одну из комнат наверху, в крыле, которое я еще не исследовала.
Это комната девушки.
Комната девочки-подростка. Застывшей во времени.
Стены были увешаны постерами Хилари Дафф и Джесси Маккартни, а также коллажами из фотографий. На кровати было стеганое одеяло в цветочек, она была безупречно застелена коллекцией мягких игрушек, уютно устроившихся среди слишком большого количества подушек.
Тут пахло духами, которые создала какая-нибудь поп-звезда на пике своей славы. Приторно-сладкие и мускусные одновременно. Мне стало интересно, убираются ли тут невидимые служанки. Те, кто протирают все поверхности, стирают всю мою одежду и расставляют мои туалетные принадлежности, пока я на работе. Мои пальцы прошлись по щеткам для волос на туалетном столике, по косметике со знакомыми названиями и устаревшими логотипами.
Все было сохранено бережно и с благоговением. На поверхностях не было пыли, все безупречно чистое, на расческе все еще оставались пряди темных волос.
Когда я вошла в шкаф, увидела платья, блузки, обувь… все это загромождало пространство, разбросано, как будто она решала, что надеть.
Святилище.
Мои пальцы прошлись по ткани, думая, кем была эта девушка. Девушка, которую любил Кристиан. Которую он сохранил в живых самым извращенным способом.
Она была невиновна. Чиста. Носила «Мэри Джинс» и слушала бойз-бэнды. Если бы она выжила, ее бы определенно не трахал в форме чирлидерши сорокалетний мужик. Она не была болельщицей. Я представляла себе, что она была президентом класса, возглавляла дебаты, всеми любимая. Она носила гребаные ленты в волосах.
Мои руки коснулись белого сарафана. Дорогое. В голове возник тот чопорный образ богатой девушки, который можно увидеть в фильмах 80-х. Богатые девушки моего поколения стремились показать как можно больше кожи, демонстрируя своим консервативным родителям проколотые пупки в качестве среднего пальца.
Девушка, которая носила это платье, не показывала средний палец своим родителям.
Она была любима самым безжалостным мужчиной в городе, если не в стране, до того, как он превратился в монстра.