— Разреши мне, добрый сэр Джон, сказать тебе два слова наедине, — проговорил он, и губы его искривились улыбкой при виде того, как торопливо отвернула свою лошадь Элеонора.
А через несколько минут Гисбурн мчался по дороге как одержимый, до крови раздирая плетью бока обезумевшего коня.
— Отказать, — повторял он в припадке дикой ярости. — Мне отказать! Дочь твоя ещё слишком молода, старый хрыч? Она, может быть, слишком молода для того, чтобы твой капеллан бормотал над ней свои молитвы, но Гью Гисбурн сумеет обойтись и без капеллана.
Между тем сэр Джон, встревоженный неожиданной опасностью, предложил заехать в замок Гентингдонов.
— Благородная госпожа Беатриса с сыном тоже собираются в Лондон, — сказал он, — почему бы не присоединиться к ним?
— Отец, — прошептала догадливая Элеонора, — ведь ты не отдашь меня этому дикому зверю?
— Скорее собственной рукой убью тебя, моё дитя, — ответил старик, и девочка, успокоенная таким выразительным обещанием, весело ему улыбнулась.
В замке Гентингдонов приветливо встретили благородных гостей, и путешествие их в Лондон было удачным. Вернулась Элеонора невестой Уильяма Фицуса, а скоро отпраздновали и свадьбу.
Тщетно Гью Гисбурн искал случая выполнить своё обещание — граф зорко берёг свою молодую жену. И взбешённый сэр Гью на много лет исчез из своего замка. Ходили слухи, что рыцари потребовали его удаления из армии крестоносцев. Домой он вернулся так же внезапно, как и исчез, и в диких кутежах проматывал громадные деньги. Столько лет прошло, а обида горела в душе Гью Гисбурна, и только тот, кто совсем его не знал, мог поверить, что он отказался мщения.
Сегодня в замке Гисбурна слуги ходили на цыпочках и говорили вполголоса: сэр Гью вернулся на рассвете, пинком ноги отшвырнул любимую собаку и прошёл к себе в спальню чернее тучи. Такие дни не проходили спокойно. Каждый, от самого приближённого слуги до последнего поварёнка, со страхом спрашивали себя: не ему ли придётся стать жертвой страшного гнева господина?
Солнце поднялось уже высоко, когда сэр Гью приказал подать себе в спальню большой старинный кубок вина. На нём искусный художник вырезал сцену охоты на дикого кабана. Кабан стоял, прижавшись к дереву, ощетинившийся, окружённый сворой собак. Слуги, перешёптываясь, находили в страшной морде вепря сходство с головой их повелителя.
Сэр Гью сидел в резном дубовом, обитом красным бархатом кресле у высокого узкого окна, обращённого в долину речки Дув. За поворотом её, закрытый ближайшей горой, стоял замок Гентингдонов и неприступная его близость распаляла свирепое сердце Гисбурна.
Слуга, преклонив колено, подал господину знакомый кубок на лакированном подносе китайской работы. Такие вещи в то время были в Европе громадной ценностью, Короли гордились ими. Сэр Гью привёз китайский поднос из своих дальних походов. «Пять христианских рабов-венецианцев отдал за него алжирскому бею», — шёпотом говорили слуги. Прошёл слух, что среди этих христиан был даже один священник: сэр Гью промышлял одно время морским разбоем и, захватив в плен итальянское судно с грузом дорогого стекла, продал алжирскому бею товар, а заодно и команду с пассажирами.
Окинув коленопреклонённого слугу красными от бессонницы глазами, сэр Гью взял кубок и медленно пил из него, не спуская глаз с горы на излучине реки.
— Так, — пробормотал он, — проклятый монах струсил-таки, не ожидал встречи у хромого Джона. И, по-моему, он понял, что я его узнал. Но к замку одна дорога, и я без толку караулил всю ночь. На крыльях что ли улетел молодчик, а с ним вместе и моё золото? Пятьдесят червонцев, чёрт побери мою душу, — это новый счёт проклятым Гентингдонам. Или у него есть где-нибудь гнездо, где чёрный ворон переодевается в совиные пёрышки? — глубоко задумавшись, он смотрел в окно, и слуга, затаив дыхание, застыл в неподвижности. Вдруг тяжёлое кресло отлетело в сторону, поднос, выбитый из рук слуги, покатился в другую, а сэр Гью в страшном возбуждении закружился по комнате, так что грива и хвост на его дикой одежде взвивались на поворотах.
— Клянусь гривой моего коня, — вскричал барон Гисбурн, и слуга, поднимавший поднос, вздрогнул, услышав такую необычную клятву. — Конечно, ворон не мог отправиться прямо в замок в совиной одежде, и я ждал его напрасно на этой дороге, проклятый дурак. Но в следующий раз он меня не проведёт: я узнаю, где его гнёздышко. Бруно, сюда! — отрывисто бросил он, и слуга исчез с молниеносной быстротой, довольный тем, что господин не заметил падения подноса. Такого промаха было достаточно, чтобы виновного до полусмерти заколотили палками, а не то можно было познакомиться и с «лисой».